Моя Европа
Шрифт:
Уверен, что большевики с радостью воспользовались бы его услугами, и хотя он сочувствовал левым, но не хотел менять устоявшуюся жизнь в США на рискованное существование в Советской России.
Мы сохранили дружеские отношения, когда я приезжал в Соединённые Штаты в 1934 и 1939 годах. К 1937 году его брат был «ликвидирован», и Алекс стал очень цинично отзываться обо всём, что касалось России. По-прежнему интересуясь политикой, он серьёзно занялся финансами, к чему у него оказался настоящий талант. Богатый и гостеприимный, Алекс Гумберг стал примером сердобольного американца, проявляющего заботу о бедных европейских эмигрантах. Если бы он остался в России, ему, скорее всего, была бы уготовлена участь брата. А в США он умер в своей постели.
В отношениях с большевиками французы не пользовались таким доверием как американцы и англичане. (И это понятно, Франция это не мировая держава. Прим. ред.) Причиной стала позиция французского Правительства. Посол Франции был настроен
(Французский еврей. Вики о нём: "Жак Садуль (фр. Jacques Sadoul, 1881 — 21 ноября 1956, Париж) — французский офицер, коммунист. Капитан французской армии, работал в военном министерстве. В сентябре 1917 был назначен атташе при французской военной миссии в Петрограде. Сблизился с большевиками, вступил в РСДРП(б). Выполнял различные функции в советском правительстве во время гражданской войны. В 1918 осуществлял тайную связь между советским (большевистским!) правительством и французскими войсками в Одессе.Принимал участи в работе I и II конгрессов Коминтерна, некоторое время входил в Исполком Коминтерна. В 1919 во Франции заочно приговорен к смертной казни за дезертирство. В 1924 вернулся на родину, где на суде был оправдан по обвинению в дезертирстве, а остальные обвинения были сняты. Работал в коммунистической партии Франции, был корреспондентом Известий. В 1927 награждён орденом Красного Знамени". То есть Садуль вообще работал на большевиков и даже Троцкий ещё успел его наградить. На русском языке переведены воспоминания Садуля: "Записки о большевистской революции". Книга, М. 1990 г. ISBN 5-212-00283-4
Садуль, которого я хорошо знал, начинал свою успешную карьеру юриста помощником адвоката Лабори (Labori), знаменитого защитника по делу Дрейфуса, а затем увлёкся социалистическими идеями и перешёл в политику. С началом войны Садуль стал офицером, и Альберт Томас (Французский криптоеврей, министр вооружений. http://en.wikipedia.org/wiki/Albert_Thomas_%28minister%29). направил его в Россию.
Убеждённый марксист, Садуль быстро сошёлся с Троцким, от которого он получал кое-какие полезные концессии, а Ноуленс, французский посол, презрительно отказывался их принимать. Позже, когда Ноуленс (Noulens) лишил его возможности обмениваться с Альбертом Томасом секретными телеграммами, в то время единственным способом общения с внешним миром, Садоул озлоблялся всё больше и больше. Поэтому меня не удивило, что, возвратившись во Францию, Садоул вступил в ряды французской коммунистической партии. Помимо него Французскую Военную Миссию представляли ещё Ренэ Марчанд (Rene Marchand) и Пьер Паскаль (Pierre Pascal), которые, раздражённые вечно вспыльчивым Ноуленсом, присоединились к коммунистам. Со временем они оба избавились от своих заблуждений, и Пьер Паскаль сейчас является профессором в Сорбонне и преподаёт русский язык. А в те дни некоторые послы и сотрудники иностранных миссий обратили в коммунистов больше народу, чем самые лучшие коммунистические миссионеры.
Что касается Британской Миссии, нас осталось только трое, и после отъезда членов Британского Посольства, 16 марта 1918 года мы вместе с Троцким отправились из Петрограда в Москву. (Как закадычные друзья. Прим. ред,) Сегодня в живых остался только я один. Вилл Хикс (Will Hicks), мой главный помощник и надёжный товарищ, умер в Берлине в 1930 году. Денис Гарстин (Denis Garstin), молодой офицер и убеждённый противник интервенции, в июле был отозван Военным Департаментом и переведён в Архангельск, где несколько недель спустя его убили те люди, с которыми он пытался найти взаимопонимание. (А чтобы сказал бы Локхарт, если бы русские с армией и пулемётами высадились бы в Англии, чтобы, как выразился Локхарт, "найти взаимопонимание"? Прим. ред.)
С неприятным осадком в душе я возвращался в Англию. В присутствии других пассажиров парохода посланник короля набросился на меня с упрёками и громогласно заявил, что исключительно по моей вине большевики всё ещё удерживаются у власти. Сначала выступая против интервенции и затем, стараясь честно следовать такой непоследовательной политики Британского правительства, я, если так можно выразиться, потерял равновесие и упал. Сторонники интервенции считали меня глупым молодым романтиком, спутавшим их карты. Противники интервенции видели во мне пустоголового беспринципного карьериста. А многие мои друзья, не имевшие ни малейшего понятия о событиях в далёкой России, превозносили меня как бесстрашного секретного агента, доведённого до отчаяния. Эта версия стала самой популярной. Моя романтическая история с Мурой только подлила масла в огонь. Ещё задолго до возвращения начали циркулировать разные слухи, сутью которых было то, что я оказался заколдованным чарами какой-то неотразимой большевистской шпионки.
В то время я сильно расстраивался и почти утратил полную веру в себя. Но сейчас те переживания кажутся такими незначительными и очень далёкими, хотя иногда я и задаюсь вопросом о ходе истории,
"Мышление Локхарта, абстрагируясь от его психологии "избранного народа", - это стандартное мышление английского империалиста, который считает все другие страны только тогда в правильном "развитии", когда они являются английскими колониями: как Индия, о которой, заметьте среди английских разведчиков и слова нет; поскольку, естественно, что по понятиям Локхарта нищая, оборванная, растоптанная и угнетённая Индия - это, дескать, нормальная страна, а сталинская Россия, которая пытается построить своё счастье своими собственными руками и демонстрирует настоящую независимость от англоязычных держав - это опасная "диктатура", "тоталитаризм" и прямая угроза США и Англии. Это империалистическое мышление сейчас ещё больше развито у американцев с их лозунгом - кто не наша убитая колония - у тех нет демократии. Прим. ред.)
Размышляя о революции, сейчас я понимаю, что в революцию происходит серьёзная схватка добра и зла, в результате которой определяется будущее человечества. Несмотря на совершённые ошибки, я благодарен судьбе за то, что оказался в центре важных событий, позволившим мне, молодому и неопытному, соприкоснуться с великими людьми, делавшими историю. В результате у меня появилось много врагов, но я приобрёл и самых лучших друзей. Мне повезло, что мои друзья на деле доказали нерушимость нашей дружбы.
Из всех друзей до сегодняшнего дня дожила только Мура. Она получила английское гражданство, у неё много знакомых в этой стране, и она ведёт интересную и насыщенную жизнь. Но мало кто может представить её в те революционные годы, когда она находилась в расцвете своей молодости и красоты, полную кипучей энергии, безразличную к утере родительского состояния, хорошо образованную и смышлёную; с тёмными кудрявыми волосами, бесстрашными глазами, сверкавшими достоинством и необузданной смелостью.
Я часто встречаю её. В отличие от многих русских эмигрантов, удручённых сложной и долгой жизнью вдали от родины, она по-прежнему сохранила бодрость духа и всегда готова прийти на помощь. У неё широкие интересы, и потому, что она прежде всего думает о других, а не о себе, ей удаётся легко переносить собственные трудности.
Мы редко вспоминаем молодость, наши счастливые дни безвозвратно ушли. В жизни очень полезно никогда не возвращаться в прошлое, но 18 марта 1936 года мне пришлось нарушить это правило. В 10:45 вечера я приехал в Париж с Ривьеры. Только я успел переодеться, как зазвонил телефон. Это была Мура. Она вежливо спросила, не мог бы я срочно прийти в дом 72 по улице Rue de la Fondarie. Я отправился по указанному адресу и нашёл Муру в русском кабаре в окружении её сестры с мужем, княгини Кочубей и князя М. Языкова, бывшего российского дипломата. Помещение оказалось тесным и мрачным, тускло горящие фонари отбрасывали крючковатые тени на низкий потолок. Как только я вошёл, молодая русская девушка с остекленевшим взглядом допила стакан водки и, покачиваясь, вышла. Мы остались единственными посетителями. Я присел к столу с каким-то тревожным чувством. Не успев отдохнуть после приезда, мне совсем не хотелось ударяться в воспоминания. Три исполнителя на сцене, казалось, не смогут улучшить моего настроения. Но я ошибся. Высокий пианист, бывший аристократ, а теперь эмигрант, воспроизводил восхитительные звуки на стареньком пианино. Талантливым оказался и гитарист. Под его гитару пела цыганские романсы благородного вида пожилая дама в простом чёрном платье с полинявшим кружевным воротничком. Её лицо было сильно напудрено. Длинная нить искусственного жемчуга составляла единственное украшение. Голос певицы просто очаровывал. Её глубокое трепетное контральто, присущее настоящим цыганкам, ностальгически уносило в прошлое. Последним исполнением стало сочинение Вертинского «Молись, кунак»: