Моя плоть сладка

Кин Дей

– Да, был. – Поблекшие глаза Карсона зажглись при этом воспоминании. – Это самое прекрасное из всего, что я видел в жизни. И я никогда не считал, что Селеста поступила как девка, как это расценил Дон. Нет! Скажем, почти как девка! Она была молода, красива и знала это. Она понимала, как действует вид ее обнаженного тела на присутствующих мужчин. Поскольку она была женщиной, ей это нравилось. Если бы я родился женщиной, мне тоже было бы приятно сознавать свою красоту... Поверьте, мистер Коннорс, это было великолепно! Ночь, ветер, блеск прожекторов, рычание львов и трубный глас слонов –

похоже на конец света. Каждый присутствующий мужчина понял, что должен был испытывать Адам, когда впервые увидел Еву!

– А Джон Хайс находился в это время в цирке?

– Да, он тоже был там. И разозлился как дьявол на Дона, когда тот, злобно глядя на Селесту, обозвал ее шлюхой. Джон сказал, что Селеста отлично держала себя в этой ситуации. И еще он сказал, что если Дон еще раз поднимет руку на Селесту, то, невзирая на то, что Дон ему брат, он... убьет его. – Голос старика стал тише и последние слова он произнес неуверенно. – Ладно, – проговорил он наконец. – Ладно! Кажется, мне лучше заняться своей лошадью!

Некоторое время Коннорс еще сидел и смотрел на старика, потом направился в Блу-Монд. Теперь вся восточная сторона улицы оказалась в тени. И именно поэтому на ней сейчас было больше пешеходов, машин и повозок фермеров, оставленных у тротуара. Эд остановился перед аптекой. Аптекарь выполнял какой-то заказ, служащий мыл стаканы, а две школьницы сидели за шоколадом и смеялись. Коннорс прошел в телефонную будку и позвонил домой Хайсу.

– Говорит Коннорс, – представился он служанке, поднявшей трубку. – Скажите, мисс Хайс вернулась?

– Нет еще, – ответила служанка.

– А мистер Хайс дома?

– Нет, его тоже нет. Сожалею...

– Ничего, – сказал Коннорс. – Можете ему передать кое-что? Скажите, что я уехал в Сан-Луис по делу, о котором мы с ним сегодня говорили в его конторе, и что к обеду не вернусь, Я, вне сомнений, возвращусь очень поздно, может, даже не раньше завтрашнего утра.

– Хорошо, сэр. Я передам ему все, что вы сказали, мистер Коннорс, – ответила служанка.

Коннорс еще немного постоял перед телефоном, потом повесил трубку. В такой же момент герой одного из его романов поворачивается и сталкивается нос к носу с убийцей, который смотрит на него ненавидящим взглядом через прицел револьвера. Эд оглянулся и посмотрел вдоль улицы. Ничего не изменилось. В аптеке кроме него были только сам аптекарь, служащий за прилавком и две школьницы, хохочущие над своим шоколадом.

Глава 15

Удушающая жара стояла слишком долго, и все ждали дождя. Но он начался внезапно. Выйдя из цветочного магазина, расположенного рядом с отелем, Коннорс выехал на машине из города и двинулся по дороге, ведущей к дому Джона Хайса. Было немногим больше девяти часов вечера, когда Эд остановил машину метрах в пятидесяти от магистрали и пешком через поле направился к дому. Не прошел он и десяти метров, как промок до нитки. Дождь барабанил по полям его шляпы и стекал по лицу и рукам. Но ему это нравилось. Было свежо, бодро и чисто.

Перед домом стояли четыре машины – "линкольн" Джона Хайса, "ягуар" Аллана Лаутенбаха, новый "бьюик" Элеаны и "плимут"

модели тысяча девятьсот тридцать девятого года. Из-за дождя окна в доме были прикрыты. Прижавшись к дереву, Коннорс наблюдал за семейным обедом. Сцена была такая же, как и накануне. Лаутенбах говорил один. Селеста делала вид, что слушает, а Элеана скучала и выглядела чем-то озабоченной. Она терла себе губы, щеки, проводила рукой по волосам. Казалось, Хайс тоже нервничает. Он делил свое внимание между Селестой и прикрытыми окнами. Один раз он даже встал и совсем закрыл одно из них. С левой стороны его пиджака все еще оттопыривался внутренний карман.

Покинув свой наблюдательный пост, Коннорс пересек лужайку и встал под окном, прижавшись к стене. Отсюда он ничего не видел, но мог слышать, о чем разговаривали в столовой.

– Грязная дыра это старомодное Монте-Карло, – вещал Лаутенбах. – В особенности это стало заметно после войны. О, конечно, мы туда заедем, но люди, главным образом, едут в Беарриц. Я имею в виду тех людей, с которыми нам предстоит путешествовать.

– Аллан, а что вы делали во время войны? – Голос Элеаны наводил на мысль, что она чем-то обеспокоена.

– Ну, что... Я, разумеется, работал вместе с отцом. – Лаутенбах казался удивленным таким вопросом. – И потом мы организовывали приемные дни в Вашингтоне. У нас были контракты с армией и флотом. Дело касалось питания людей.

– А!.. – сухо протянула Элеана.

"Тише, малышка, – подумал Коннорс, – не забивай свою красивую головку подобными мыслями. Ты ведь собираешься замуж за этого парня, не забывай это!"

Селеста нарушила неловкое молчание возбужденным возгласом.

– О, новый фильм Уолта Диснея идет в "Плей Хаусе", цветной. Элеана, не хочешь посмотреть?

– Нет, мама, – ответила Элеана. Послышался звук отодвигаемого стула. – Извините меня, Аллан, но я хочу пройти к себе. Мне что-то не по себе. То ли из-за купания, дождя или коктейля, или вообще неизвестно отчего у меня разболелась голова. Вас не очень огорчит, если сегодня мы не поедем в "Гранд"?

По паркету прошуршал следующий стул.

– Ну, конечно, нет, Элеана! Идите отдыхайте, – рассмеялся Лаутенбах. – И не беспокойтесь обо мне. Я один попозже поеду в "Гранд" и там немного поиграю. – Потом он обратился, вероятно, к Джону Хайсу. – Нам вчера повезло. Элеана проиграла несколько долларов, зато я выиграл почти две тысячи...

– Мне нужно будет поговорить с Мики, – впервые с того момента, как Коннорс занял свой наблюдательный пост, заговорил Джон Хайс. – Если вы снова станете выигрывать, он не будет вам мешать. Он захочет войти к вам в доверие, чтобы потом получше ощипать вас. Мики всегда был самым ловким в карточных делах, я неоднократно испытывал это на себе.

– В конце концов, речь ведь идет лишь о деньгах! – засмеялся Лаутенбах.

Элеана пожелала спокойной ночи матери, дяде и Аллану. Между каждым пожеланием спокойной ночи возникала пауза, и Коннорс представил себе, как Элеана по очереди целовала всех. Когда очередь дошла до Лаутенбаха, Коннорс почувствовал холодок в желудке – он сам подвергал себя испытаниям.