Моя сто девяностая школа

Вот уже пятьдесят лет, как я окончил свою школу. Сперва она называлась "Гимназия Л. Д. Лентовской", а потом – "190-я единая трудовая школа". Сегодня это "47-я Ленинградская средняя школа".

Сперва у нас был директор – Владимир Кириллович Иванов, с большой сияющей лысиной (которого мы звали "Помидор"), а потом вместо директора был заведующий школой – Александр Августович Герке (которого мы звали "Козел" за его бородку).

Но дело не в этом. Дело в том, что мы любили

свою школу, своих учителей, своих товарищей. И я уверен, что именно школа научила меня тому хорошему, что есть во мне. (А тому плохому, что есть во мне, я научился вне школы.)

У нас были замечательные учителя, влюбленные в свой предмет, любившие нас и давшие нам первые понятия о том, что такое хорошо и что такое плохо, а значит – понятия о жизни.

Из нашей школы вышло много интересных людей; и все они обязаны своими успехами нашей школе, нашим учителям.

А сколько героев Великой Отечественной войны училось в нашей школе!

Сколько чудесных тружеников вышло из нее – врачи, ученые, инженеры, именитые рабочие, педагоги, юристы, артисты, советские служащие.

Дорогая! Любимая! Родная моя школа! Спасибо тебе и низкий поклон за все!

Эти маленькие рассказы – не выдуманы. Все, о чем в них написано, – правда. Это все так и было. И мне захотелось обо всем этом написать. И если я раскрыл кое-какие тайны, мои одноклассники и мои учителя меня простят.

Им я посвящаю эти рассказы.

Я родился в Петербурге на Петроградской стороне, в пятиэтажном доме на углу Большого проспекта и Гатчинской улицы. Тогда еще никому не приходило в голову, что город будет называться Ленинградом! Он даже именовался – Санкт-Петербург. Потом, в дни войны одна тысяча девятьсот четырнадцатого года, решили, что неудобно иметь русскому городу немецкое название, – и переименовали его в Петроград.

В дни революции стали ласково называть его Питер, а после смерти Ленина он стал Ленинградом.

Так вот, я еще застал его Санкт-Петербургом.

Наш дом не был ничем примечателен. Это был самый обыкновенный дом. В нем помещалась фотография. Ее вывеска была прикреплена к нашему балкону, и потому на балконе никогда не было светло. Отец просил снять вывеску, но фотография принадлежала хозяину дома, и он сказал: "Не нравится – выезжайте".

После этого вывеска отцу понравилась.

Родители мои были врачами. Отец служил в армии, а мать в институте благородных девиц имени принца Ольденбургского – родственника государя Николая Второго.

Отец ходил в военной форме и даже носил шашку, которая была предметом моих мечтаний. Жили мы не плохо, но были, пожалуй, самыми бедными в большой семье наших родственников. Одна мамина сестра была замужем за нотариусом в Ростове-на-Дону – дядей Мишей, который иногда приезжал к нам в гости. Он всегда был в модном с иголочки сюртуке и носил в петлице маленькую белую хризантему. И всегда привозил в подарок огромную коробку шоколадных конфет. Другая мамина сестра была у него секретарем, а третья мамина сестра жила в Петербурге, не работала

и была женой врача по женским болезням – доктора Штромберга, высокого представительного мужчины с неправдоподобно большими усами. Он приходил к нам и всегда по любому случаю громко хохотал. А потом возвращался к себе домой и бил тетю Лизу. Говорили, что он ее очень любит и бьет из ревности. Однажды он ударил тетю по голове бутылкой с молоком. Тетя обиделась и вышла замуж за инженера Вороновича.

У отца была только одна сестра – тетя Феня, которая жила с нами и помогала по дому. Но зато были братья. Один – инженер – жил в Москве, другой – еще в русско-японскую войну уехал в Америку, открыл там конфекцион дамского белья, остался в Америке на всю жизнь и забыл о своих родных. А третий брат – дядя Володя – окончил юридический факультет, но занимался совсем другими делами: он переписывал роли Шаляпину, а потом преподавал езду на роликах в Скетинг-ринге, потом танцевал на эстраде танец кек-уок во фраке и в цилиндре, потом работал контролером на железной дороге, ревизором столовых и журналистом по экономическим вопросам в "Вечерней газете". Это был очень веселый дядя, и я его любил больше всех. Интересно, что он, будучи в командировке в каком-то селе, влюбился в деревенскую девушку и, к ужасу всех родственников, женился на ней. Она была неграмотная, не умела даже подписывать свою фамилию и ставила вместо нее крестик.

Выйдя замуж за дядю, она научилась читать и писать, поступила на завод по производству электрических ламп, стала мастером, была награждена орденом, и ее фотографии часто помещали в московских газетах.

Самым богатым маминым родственником был ее двоюродный брат – дядя Яша. Он был очень известный детский врач и даже имел свой выезд. Выезд – это значит, что у него была лошадь, шикарная карета и свой кучер. Лошадь звали Эсмеральда, кучера звали Кузьма Петрович, а карета была с двумя фонарями по бокам. Иногда Кузьма Петрович приезжал за мной и мамой и отвозил нас к дяде Яше на какое-нибудь семейное торжество.

Я очень любил эти поездки. Во-первых, мне доставляло удовольствие ехать в карете, а во-вторых, дядя Яша много путешествовал и собрал большую коллекцию экзотических бабочек. У него даже была одна бабочка величиной с котенка. Я обожал рассматривать его коллекции.

– Мамочка, а почему у нас нет своей кареты? – спрашивал я.

– Потому что у нас нет денег на карету, – отвечала мама. – Есть богатые люди, есть бедные, и есть средние – ни бедные, ни богатые. Дядя Яша – богатый, а мы – очень средние.

Каждое рождество у нас дома была елка. Ее приносил дворник Федор, устанавливал на тяжелом деревянном кресте посреди комнаты, и мама украшала ее множеством игрушек. Обвешанная бусами, золотыми и зелеными блестящими нитями, серебряной мишурой, стеклянными фонариками и разноцветными картонными рыбками и птицами, она пахла лесом и сияла огнями зажженных на ней свечей.

Но наша елка была ничто по сравнению с елкой, которую устраивал принц Ольденбургский для детей служащих его института в своем дворце у Марсова поля.