Мозаика судеб
Шрифт:
Дина повернулась на его голос и зачарованным взглядом следила, как он приподнялся в постели и скинул с себя скомканные простыни. Гладя собственное тело, он опускался все ниже, пока его пальцы не коснулись члена, который, казалось, увеличивался прямо на глазах. Он не подходил Дине – человек, по возрасту годящийся ей в отцы: седовласый интеллектуал, словно бы сошедший со страниц романа Набокова; широкий лоб, темные глаза под нависшими бровями…
Джошуа Московиц был сыном еврея – эммигранта из России. В Брамптонском колледже он вел курс «Социалистический
– Ну, иди же ко мне, – уговаривал он ее голосом, хриплым от страсти. – Я жду!
Его настойчивость сломила ее сопротивление. Сняв с себя одежду, она, стыдливо прикрывая грудь, не произнося ни слова, взобралась на него.
– О, Господи! – ее вскрики и стоны нарушили утреннюю тишину, его мужская плоть, казалось, заполнила все ее существо.
– Кто способен сделать лучше, чем я? – пробормотал Джошуа.
– Не знаю… – ответила Дина, не уверенная, что получила настоящее удовольствие от близости с ним.
И опять мелькнула глупая, ненужная мысль – знала бы, давно бы ушла от тебя. Неужели на нем свет клином сошелся? Возможно, тот человек, о котором она мечтает, где-то сейчас тоже занимается любовью, и другая женщина стонет от наслаждения в его объятиях. И тот мужчина пощадил бы ее стыдливость и не позволил ей, воспитанной в строгих правилах, быть в этой позе. Он бы прикрыл ее своим телом, спрятал, дал радость.
Робея и смущаясь, Дина только покорно отдавалась; ее приручили, подавили ее волю, и она вновь безропотно выполняла его желания. Словно оцепенела и не в силах была попросить его сменить положение. Ей так неудобно, стыдно… Она была слишком скромна и поэтому пассивна, слишком сдержанна и подавлена его напором. Она даже не могла сказать Джошуа, что ей не все приятно из того, что он делает. Католическое воспитание нашептывало Дине: «Блуд – это смертный грех!»
– Трахать тебя – райское наслаждение, – бормотал он.
Дина, по-прежнему прикрывая грудь, ждала, когда же он кончит, обычно он всегда опережал ее. И на этот раз все завершилось так быстро…
– Останься со мной еще немного, – шепотом попросила она, когда почувствовала, что он, удовлетворенный, замер.
– Не могу, – равнодушно ответил он. – Теперь будь хорошей девочкой и спрыгни с меня.
Она покорилась безмолвно, без возражений, – впрочем, так же, как и оседлала его, – перевалилась на ту сторону постели, где спала, ее ноги лежали у него на груди. После того как все кончилось, она испытывала чувство горечи и неудовлетворенности.
– Джошуа, – еще раз попросила она, – у тебя же до трех часов нет лекций. Пожалуйста, побудь со мной еще хоть немного. Хочешь кофе?
Джошуа сниходительно улыбнулся.
– Что это значит? – Он вопросительно вскинул брови. – Мы же договорились, никаких собственнических инстинктов.
– Неужели чашка
Джошуа снял с себя ее ноги, поднялся и принялся одеваться.
– Может быть, я не хочу кофе. Может быть, ты его хочешь и пытаешься навязать мне свое желание. А ты подумала о том, что именно с этого и начинается тотальный контроль над личностью?
Если бы как-то на лекции ее не заворожила, не приковала внимание его мужская стать, когда он небрежно поставил ногу на стул, она, возможно, высказала бы ему сейчас, как нелепо и смешно звучат его поучения…
– Я не нуждаюсь сейчас в лекции, здесь не аудитория.
– По существу, вся жизнь – аудитория, – вздохнул Джошуа.
Презирая себя, не находя в себе сил совладать со своими эмоциями, пытаясь удержать его, она спросила:
– Я тебе нравлюсь? Я надеюсь, ты считаешь меня интересной, умной женщиной?
– Дина, я не вижу связи.
– Я не могу без… этого, Джошуа. Вот почему мы вместе.
– Я встречаюсь с тобой потому, что это обогащает твою жизнь.
– А как же ты? Что это дает тебе? – спросила Дина.
– А мне приятно делать добро.
– А как же другие?
– Точно так же. Я стараюсь относиться к тебе как-то по-особому, выделяю тебя среди других…
Опять ушел от ответа.
Дина встала, начала вытаскивать чистое белье из пакета и, стоя с его носком в руке, спросила:
– И ради этого я должна спать с тобой, пока другие ходят на танцульки и рок-концерты?
Джошуа отрицательно покачал головой:
– Нет, это ради того, что… Я чувствую, как ты нуждаешься в том, чтобы разделить со мной сокровенную интимную жизнь. Возможно, именно это придает тебе уверенность в своих силах.
– Тогда почему, когда ты уходишь, я чувствую полную опустошенность?
– Твои запросы слишком велики. И что за недовольное выражение? Тебе неприятно за мной ухаживать?
Дина задумалась.
– Нет, – наконец ответила Дина, покривив душой, так как именно необходимость постоянно следить за чистотой его вещей тяготила ее, становилась одной из причин ее разочарования. Его трусы, все как на подбор полосатые; майки с блеклыми пятнами пота под мышками, кричащего цвета носки – все раздражало ее. Запах грязного белья напоминал о нем, о его теле.
– Джошуа, – с усилием выговорила она, – у меня есть право на что-то большее. И, если ты не можешь – или не хочешь – дать мне это, я найду себе другого.
– Ах, опять этот гонор девочки из высшего света! Сплошной нарциссизм! Всему виной твое трудное детство.
– Заткнись, Джошуа, и оставь в покое мое детство.
– Ну, ну, Дина. Наконец-то мы набрели на что-то интересненькое. Давай-давай, продолжай… Может быть, проблема в том, что ты никогда не рассказывала о своих родителях.
– Мое детство и мои родители здесь ни при чем. Все дело в тебе. В том, как ты обращаешься со мной после «этого».
– После чего «этого»?
Дина почувствовала неловкость: