Мозгва
Шрифт:
„Хищная птица несет в своих когтях пойманную рыбу. По отношению к органам чувств птицы ее добыча является сипактом. По отношению к матросам проплывающего неподалеку судна эта рыба является мевлином (как и сама птица). А по отношению к дождевым червям, ползающим в толще прибрежной земли, эта рыба есть ланс. Формула этого тасента (рыбы) такая: ‹Мл II Сп II Лн›. Она состоит из символов трех различных унионтов, разделенных вертикальными черточками. На обоих ее концах стоят угловые скобки. Подчеркнем: символов в формуле — три, но обозначают они лишь один объект. Когда один объект по отношению к двум или более реципиентам является унионтами двух или более типов, он называется бенутом (Бн). Следует заметить, что реципиенты могут и не подозревать о том, что кто-то из людей проанализировал ощущаемый ими объект
Конечно, такая надобность у него присутствовала. Калошин (существовал ли он реально?) был молодцом: мир, как лего, в горячечном энтузиазме собирался из различных покемонов каждую секунду. А манипулирующий был сам включен в свои манипуляции, изнутри которых казалось, что и он прозрачен, и вся схема прозрачна, так что ни он, ни схема не видны, но весь этот пузырь был со стороны смутным, темно-серым облаком, окутавшим больного.
Дожидаясь расчета, он рисовал и нарисовал птичку — на каком-то объявлении, листовке оранжевого цвета, лежавшей на столе. Может, ее нельзя было пачкать, но как-то сама нарисовалась. Птичка была в профиль, похожа на ворону. Уходя, забрал ее с собой, так что имелась конкретная выгода: теперь у него была еще и птичка. Вот такими были его накопления. Птичка получилась вовсе не хищной.
Чего-то ему все-таки хотелось, но желание не распознавалось. Какой-то коммуникационный сбой. Но что, например, мы знаем о чувствах засорившегося водостока? Приятно ли это ему или как? Болезненно или радостно дребезжат трамваи? Какие карты сознания используются при коммерческом взаимодействии? Что кого надувает собой, как воздушный шар?
Вообще-то, в „Летчике“ он мог оказаться именно потому, что если мозг Маяковского в тазу несли на Б. Якиманку пешком, то лучшего маршрута не найти: по Лубянскому проезду мимо Политехнического музея, ЦК ВЛКСМ и памятника героям Плевны. За Маросейку, вниз под горку, как раз мимо „Летчика“, с тазом на вытянутых руках, направо в переход, то есть, конечно, просто в сторону Китайгородского проезда — какой тогда подземный переход. По Варварке до Москворецкого моста, срезая угол, гостиницу „Россия“ тогда еще тоже не поставили. Через Большой Москворецкий мост, через Балчуг на Ордынку, по 3-му Кадашевскому в Лаврушинский, мимо Третьяковки по Большому Толмачевской на Старомонетный, в щель, выводящую на Полянку возле памятника Димитрову, на Большую Якиманку, налево, почти пришли.
Был и другой маршрут, по Большому Каменному мосту, но он, кажется, длиннее. К тому же тогда, срезая углы, пришлось бы пройти через Красную площадь с тазом с мозгом в руках, а там уже лежал Ленин с пустой головой, этот мозг уже был на Якиманке, в чем был неуместный стилистический повтор. А к Солянке по Лубянскому проезду, под горку, легко и быстро.
Несомненно, он жил внутри самого большого приключения своей жизни.
К ночи он снова поехал в город: ночь была на воскресенье, Пасха. Не то чтобы на службу, а пройтись по городу, который не спит. Доехал на троллейбусе до бульваров, до „Художественного“ пошел к Никитским воротам. Проходя мимо какой-то подворотни, увидел внутри мерцающий, перемещающийся свет: во дворе шел крестный ход. Присоединился, люди еще прошли дворами, свернули направо, вышли на Никитский бульвар, двинулись по проезжей части. Это был крестный ход от той церкви, что ближе к Мерзляковскому. Внутрь церкви было не попасть, она маленькая. Он перешел Никитскую и зашел в Большое Вознесение — тоже не столько на службу, сколько знакомых встретить. Но свечу купил и в „Христос воскресе — воистину воскресе!“ участвовал. Знакомых не встретил, пошел обратно к „Арбатской“ по бульвару, уже и каштаны распускались, так все эти дни было тепло, перешел на ту сторону, где Домжур. У конца домжуровского забора два каких-то человека вели себя странно: один сидел на мостовой, устанавливая фотоаппарат на низеньком штативе, а другой просто стоял рядом, отгонял, наверное, машины. Что тут ночью фотографировать? А есть что: там же во дворе громадное дерево, за оградой. Его ствол чуть ли не на треть выпирал сквозь ограду, а корни — чуть ли
Но сегодня тут и запах был странный. Пахло подвальной сыростью, откуда? А, вот… раньше тут была стена — чуть правее, где за забором Домжура начиналась автостоянка, перед круглосуточным магазином-стекляшкой. На въезде на стоянку была будка смотрителя, теперь ее не было, но одной будкой дело не ограничилось, вся стоянка была завалена горами кирпича, среди которых торчали два экскаватора. Мышами пахло, сырыми тряпками, подвалом. Сильно разворотили, запах окутал весь квартал. Что-то тут раньше стояло, что загораживало это дерево. Щит какой-то?
Ведь может существовать заговор красного или синего цвета. Цветов в смысле: они себя тайно продвигают, вон их сколько на государственных флагах, а розовый или коричневый там редки. Или заговор бубликов и ватрушек, осуществляющих тайное в неизвестном нам пространстве. Суть их заговора проста, рогалики заставляют людей их производить. Они же не просили, чтобы их изобрели, но раз уж возникла новая сущность, то она хочет быть всегда. Тут неважно, что рогалики съедают: их сущности это не больно, как человеку ногти подстричь; главное, чтобы продолжали выпекать, в этом продолжение их существования. А сколько сущностей не убедили людей в том, что их жизнь нужно продолжать… Так что это очевидный успех рогаликов — как съеденных, так и тех, которые еще будут выпечены: им удалось убедить людей в своей насущности. Неплохо также держатся карандаши и гвозди, а вот дирижабли не могут себя отстоять даже в варианте рекламоносителей.
Калошин очень любил партизан. „Обычно вимтасы находятся в окружении других тасентов. И мы можем взять для анализа не только вимтасы, но и группы, состоящие из етасов и вимтасов. Такие группы-комплексы именуются хориалами. Приведем примеры хориалов. На окне здания, мимо которого мы идем, нарисованы очки. Мы догадываемся, что в этом здании ремонтируются или продаются оптические приборы. Окно и очки мы можем обозначить формулой Сп + Вм. Партизан закопал в землю коробку патронов. Чтобы легче было ее разыскать, он на растущей рядом березе куском древесного угля нарисовал автомат. Березу, рисунок и спрятанную коробку мы обозначим так: Мл + Лн + Вм.
Комплекс из вимтаса и юритина (Вм + Бн) называется найвиюром и обозначается символом Нв. Пример. Партизан на городской улице передал встретившемуся товарищу (положил ему на ладонь) одну монету и бронзовую игрушку, изображающую носорога, и сказал: „Это гостинцы твоему малышу“. На самом же деле эта игрушка была вимтасом. Тот, кому она вручена, должен немедленно явиться к командиру партизанского отряда. Для часовых, расставленных вокруг партизанской базы, этот носорог был паролем. Монету в этом примере можно заменить непогашенной почтовой маркой, облигацией, еще не использованным проездным билетом с изображением якоря или самолета и т. д.“.
Кто ж на свете не партизан, на самом-то деле? Славно, что на переходе с „Белорусской-кольцевой“ на „Белорусскую-радиальную“ стоит партизанская троица, где духом святым выставлена толстожопая девица с автоматом ППШ. В мире есть лишь два способа развлечься за его счет — либо его разбирать на части, либо нарисовать на свой вкус. А вот Калошин был таким могучим, что совместил оба подхода и навсегда стал партизаном, развязав с мирозданием личную войну. Жаль, что о нем ничего не известно, могло же случиться так, что он — победил.
Есть ли теперь люди, которые думают обо всем сразу? А иначе все развалится, потому что никто не думает обо всем сразу. Они должны сидеть в темных избах, поедать соленые огурцы, заедая их черным хлебом, пить воду и думать, думать о том, как все устроено.
О. в детстве не сомневался, что такие люди есть, но считал, что есть еще и люди, которые производят длинные эксперименты. Закапывают, скажем, что-то в землю. А через 50 лет смотрят, что получилось. Не затем, что это вдруг да превратится в золото, хотя может и превратиться, а для определения законов природы. Вдруг в длинном времени все не так, как в обычном?