Муби
Шрифт:
Когда Пракаш кончил песню, Муби вскочил и сказал:
– Шимми, если никто не будет возражать, я спрячусь незаметно в тех кустах и сфотографирую девушек.
– Зачем? – строго спросил Шам.
– Друг мой, все, что я вижу тут, так удивительно и так прекрасно! Я бы хотел сохранить это на память о вашей стране.
Шам молча кивнул головой. Быстро приготовив фотоаппарат, Муби осторожно стал пробираться сквозь кусты. Наконец, он снова скрылся из виду. Несколько минут все было тихо. Все смотрели в ту сторону, где исчез Муби. В долине зазвенела песня, это пели девушки, возвращавшиеся с реки. Внезапно из кустов показалась голова Муби. Он громко и отчаянно закричал: «Змея! змея!», – и снова исчез в густых зарослях. Все
– Она укусила меня… вот сюда…
На ноге, повыше щиколотки, виднелось небольшое зеленое пятнышко – след укуса змеи.
Шам оторвал ремешок от фотоаппарата и крепко перетянул им ногу Муби повыше колена. Мумтаз отдала Шаму свой платок и дрожащим голосом сказала:
– Лук, к ране нужно приложить лук!
Она бросилась обратно к манговому дереву и лихорадочно стала рыться в вещах, разыскивая лук. Одна из деревенских девушек, стоявших неподалеку, тихо сказала:
– Но ведь это эфа! О горе!..
– Ах, если бы сейчас где-нибудь поблизости была машина! – взволнованно воскликнул Хамид.
– Машина не придет до семи часов вечера, – ответил Пракаш.
– Но ведь это же эфа! Через пять минут уже будет поздно… – сказала другая девушка. Положение Муби становилось отчаянным.
В этот момент одна из девушек, молоденькая и тонкая, как тростинка, нерешительно подошла поближе, сняла кувшин с головы и поставила его на землю. Затем она внимательно начала рассматривать крохотную ядовитую ранку, вокруг которой кожа становилась уже зеленовато-синего оттенка. Прежде чем кто-либо успел сообразить, что происходит, она нагнулась, приложила рот к змеиному укусу и принялась высасывать из ранки яд, выплевывая его на землю. Муби хотел было отдернуть ногу, но девушка крепко держала ее. Он рванулся сильнее. Медный кувшин, стоявший рядом, перевернулся и, подпрыгивая и звеня, покатился по склону. Вскочив с земли, девушка бросилась за ним. Она догнала его у самого берега реки, поймала и, спустившись к воде, обмыла кувшин от приставшего к нему песка. Затем, разыскав среди густой травы какое-то растение, очевидно обладающее известными ей целебными свойствами, она положила ею в рот и начала жевать. Потом в колодце снова наполнила кувшин водой и пошла вверх по тропинке.
– Послушай! – крикнул ей Муби. – Как тебя зовут?
Девушка остановилась, робко поглядела на него и, опустив голову, ничего не ответила. Одна из ее подруг засмеялась и тихо сказала:
– Ее зовут Мохани. Но она немая.
Мохани стояла, потупив глаза.
– Тогда я хочу увидеть ее родителей! – сказал Муби.
Кто-то ответил ему:
– Ее родители умерли. Она живет у своего дяди.
Муби обратился к Шаму:
– Но ведь эту девушку нужно немедленно отправить в госпиталь вместе со мной!
Шам, стараясь скрыть волнение, охватившее его, с шутливой грубостью воскликнул:
– Да замолчи ты!
Девушки быстро пошли прочь. Словно зачарованный, Муби долго смотрел им вслед…
В госпитале доктор сказал Муби:
– Эта девушка поступила очень хорошо, высосав у вас яд из раны! Иначе вас не удалось бы спасти.
– Но ведь я сделал прививку против укусов змей, как только приехал в Индию.
– Да, но в этой прививке не было противоядия против такого вида змей. – Доктор, посмотрев на раздавленную голову змеи, прибавил: – Теперь можете идти, вам больше не угрожает опасность.
Когда они вышли на улицу, Муби тихо прошептал:
– Мохани!
– Замолчи! – крикнул ему Шам.
В последний раз Муби пришел к Шаму, когда японцы уже напали на Ассам. Он получил приказ и должен
Когда он пришел, вся компания уже была в сборе. Муби узнал, что Пракаш тоже вступил в армию и должен завтра уехать на фронт. Настроение у всех было подавленное. Мумтаз, отвернувшись, молча смотрела в окно, глаза у нее были заплаканные. Хамид вместо обычных сигарет курил сигару. Большие глаза Азры были широко раскрыты и казались еще более серьезными.
Муби, который всегда беззаботно шутил и смеялся, сегодня был до неузнаваемости молчалив.
Закуривая сигарету, Провиз сказал:
– Муби, вы воевали за Пирл Харбор. А вот Пракаш, – за что он едет сражаться?
Вместо Муби заговорил Шам:
– Может быть, сегодня я тоже одел бы военную форму. Только нет уже в сердце ни мужества, ни воинственного пыла, ни воодушевления… Да и кому мстить за наше рабство? Японцам, потому что они фашисты? Англичанам? Те в своей стране не фашисты, а у нас они ведут себя так, что при всей учтивости трудно не назвать их фашистами… Муби, скажи откровенно, за что ты едешь воевать? Ведь ты же единственный сын у своей матери…
Муби вдруг встал, взял свой вещевой мешок и, развязав его, вытащил несколько банок с пивом. Он поставил их на стол и сказал:
– Я берег это пиво для какого-нибудь знаменательного дня. Сегодня этот день настал.
Шам складным ножом сделал небольшое отверстие в одной из банок, и струя пива брызнула ему в лицо. Он быстро направил золотой поток в стаканы. Над их краями, зашипев, белой шапкой поднялась пена, похожая на ту, которую море оставляет на прибрежном песке.
– Почему ты не ответил на мой вопрос? – спросил Шам.
Пракаш раздраженно заговорил:
– Спроси меня, и я тебе отвечу, почему я еду сражаться!
– Потому, что ты еще глуп, – прервал его Провиз.
Англичане не отдадут индусам Индию, а мусульманам Пакистан. Они дурачат и тех и других, зная, что и те и другие – дикари…
– Дай ты ему сказать! – вмешалась Мумтаз. – Пусть он тоже скажет то, что думает!
В глазах у нее снова заблестели слезы. Пракаш благодарно посмотрел на нее и сказал:
– Я еду на смерть! Я знаю, что не вернусь обратно. Я еду, чтобы пролить свою кровь в борьбе с японским фашизмом! – Муби слушал молча. Пракаш продолжал: – Сегодня впервые после долгого времени мне хочется выпить. Так мучает жажда!..
Хамид насмешливо сказал:
– Хорошее желание, мой мальчик! Пей вволю перед тем, как умереть!
Пракаш продолжал, не обращая никакого внимания на его слова, словно размышляя вслух:
– Когда я думаю обо всем, что творится вокруг, я часто спрашиваю себя: «Что же мне делать?» Ни английский фашизм нехорош, ни японский. Что же делать? Оставаться безмолвным? Всегда, всю жизнь оставаться безмолвной жертвой этого рабского страха, наблюдая, как в моей стране бесчинствуют и грабят мой народ англичане, а за ними японцы? Видеть разоренными и опустошенными поля, деревни и города моей родины и сидеть сложа руки? Когда рабскому терпению и покорности наступает конец, им на смену приходит дерзновение и упорство. Когда народ бывает низведен до самой низшей степени рабского состояния, в нем умирают все человеческие чувства, все страсти, желания и чаяния, кроме двух: ненависти к рабству и стремления к свободе. Но кто, будучи безмерно угнетаем, бесстыдно и упрямо продолжает мириться со своим рабским положением, тот недостоин свободы и никогда не сможет получить ее! Вот почему я хочу пролить свою кровь, сражаясь против японского фашизма! Решаясь на этот шаг, я выступаю против всей разбойничьей системы фашизма, потому что она, несомненно, существует в каждой части мира. И хотя лицом к лицу, в открытом бою с нею бьются пока лишь немногие из наших союзников, однако несомненно то, что и моя борьба и моя смерть сделает этот фашизм более слабым, фашизм, заразное дыхание которого доносится уже и до ваших домов!