Мудацкий лес
Шрифт:
Мои сны часто меня выручают, подсказывая темы. Я привык относиться к своей жизни отстраненно, словно наблюдая за ней со стороны. Я отношусь к ней как к чему-то, что не управляется моей волей, и армия, как воплощение этой привычки к отстраненности, выраженной в наиболее абсурдной форме, напоминает мне о последствиях такого отношения к себе. Если ты позволил это сделать с собой однажды, что мешает этому случиться еще раз?
Возможно, это предупреждение о том, что нельзя свои дела пускать на самотек, что это опасно. Никаких выгод, никакой пенсии я не получу. Никого я не смогу восхитить своей самоотверженной глупостью.
Поздновато,
Прошло три года, и парень, с которым мы вместе ходили в один детсад, вернулся из Афганистана. После девятого класса я проездом на юг решил проведать места, в которых прошло мое детство, и знакомая нянечка попросила меня встретиться с ним. Мне было шестнадцать, я не знал о чем спрашивать, о чем говорить, и наша беседа прошла довольно скованно. Он показывал мне фотографии – на них не было боевых действий, большей частью это были снимки мирных афганцев на своих осликах.
У меня создалось впечатление неуместности пребывания Валерки в этой богом забытой стране, да и сам он, кажется, не отдавал себе отчет, для чего он там оказался.
Я не скрывал своего отношения к этой авантюре, вылившейся в масштабный конфликт, развенчавший миф о непобедимости советской армии.
– Если бы не мы, туда вошли бы американцы! – спорил со мной один из следователей комитета госбезопасности в ноябре восемьдесят шестого.
– Тогда давайте введем войска в Турцию – там ведь стоят ракеты НАТО, – возражал я ему, не заботясь о том, что меня посадят, поскольку уже провел пару ночей в КПЗ на Литвинова. Хотя мне была очевидна вся неуместность нашего спора, но после бессонной ночи в камере мне хотелось поговорить с кем-нибудь на отвлеченные темы, не понимая еще разницы между кабинетом следователя и студенческой аудиторией.
Следователь предложил мне сигареты, и я курил их прямо в кабинете, борясь со сном, а потом сводил в служебную столовую, где я выпил компот, не желая прикасаться к еде, так как стресс после задержания отбил у меня аппетит почти на десять дней, в которые я пил одну воду. На десятый день я состоял из одной воды, она выливалась из меня каждые десять-пятнадцать минут.
Ну, вот, с тех пор прошло тридцать пять лет, наши вышли, вошли американцы и так же бесславно покинули эту страну.
Думаю, что в тринадцать лет я был не глупее следака из КГБ, но дело даже не в уме, который, как известно, заносит ветер с Финского залива, а в интуиции.
Интуиция подсказывала мне, что дело гиблое, в двадцать я уже предчувствовал развал Союза, но и это не помогло мне правильно спланировать свою жизнь. В преддверии катастроф такого масштаба я
К двадцати пяти годам, я уже был научен горьким опытом, и старался сильно не высовываться. Я научился дрейфовать во времени, и наблюдать за событиями со стороны.
Как это ни удивительно, но сбылись все мои юношеские мечты, несмотря на то, что я не прилагал к этому сколько-нибудь значительных усилий. Союз распался, я переехал из Сибири в Москву, затем выиграл гринкарту, и стал гражданином США. Как только я получил паспорт, я понял, что программа выполнена на сто процентов. Штаты мне не понравились, я не видел там никакой для себя перспективы, но моя семья вовсе не собиралась следовать моим авантюрам и дальше, поэтому в Россию я вернулся один. Через год после возращения в Россию я развелся, еще через три года мы договорились о разделе совместно нажитого имущества. Но это пока все на словах, не известно, как все пойдет на деле, когда к нему подключатся юристы. Пока же, вот уже четвертый год, каждый живет своей собственной жизнью.
Впредь, я решил быть более осторожным со своими желаниями. Брак не сделал меня лучше, дети не стали для меня родными, я не стал ответственным родителем и любящим мужем для своей семьи, хотя и старался следовать образцам. Я не считаю нужным скрывать свои истинные чувства и предпочитаю следовать интуиции, как и прежде. Интуиция подсказывала мне, что я легко отделался, вырвавшись из каменного мешка эмигрантской жизни. Проблема не в моей безответственности, я просто чувствую, где меня ждет засада, и начинаю тосковать. Если вам доводилось попадать во власть обстоятельств, оказываться на долгие годы в неволе, то вы поймете, о чем я говорю.
Можно считать, что к пятидесяти трем годам, я вырвался на свободу. Оставалось провести детоксикацию организма, вывести шлаки, страхи, остатки репрессивных рефлексов и можно чувствовать себя совершенно обновленной личностью, сбросившей собственную шкуру.
Все, что оставалось мне – это стать счастливым человеком, но этому нужно было учиться, интуиция здесь не помогала. Интуиция лишь подсказывала мне, как обойти сложные, опасные участки, но в вопросах счастья я ей довериться не мог. Я вообще весьма недоверчивый человек, что касается чувств, тем более чувства радости. Я скорее буду доверять своим страхам. Страх заставляет тебя мгновенно мобилизоваться – вот и вся его полезная функция. Научиться счастью невозможно.
Временами мне хочется, чтобы все оставалось так, как было. Я так боюсь наступающих перемен, но еще больше боюсь, что они не наступят. Мне хочется вернуться в состояние семейного человека, мне хочется опять вернуться в прошлое. Это похоже на панику, но в то же время, в ней есть здоровое зерно. Там я понимал, как оказался в этой ситуации, и оказался я в ней не один – там остались мои нерешенные конфликты, узлы, там мои дети, там может быть моя смерть, но она моя – я должен ее пройти и либо умереть, либо воскреснуть. Я не могу жить отдельно, так, как будто это меня не касается. Меня сейчас касается все – там моя ответственность, особенно тогда, когда очевидно нужна помощь и совместные действия.