Мунрейкер
Шрифт:
Если данная версия справедлива, то остается лишь двойное убийство. Теперь, когда Бонд окунулся в атмосферу секретности и напряжения, окружавшую «Мунрейкер», объяснение перестрелки нервным срывом не казалось ему бессмысленным. А что касается отметок на карте, то они могли быть сделаны и в прошлом году; бинокль для ночного видения — мог быть просто биноклем для ночного видения, усы — просто усами.
Бонд по-прежнему сидел в погруженной в безмолвие комнате, его мозг, так и сяк перебирал разрозненные фрагменты мозаики, рисуя две совершенно противоположные картины. На одной — светило солнце и все было ясно и безобидно.
Когда раздался обеденный гонг, Бонд все еще не решил, на которой из картин остановить свой выбор. Не желая делать поспешных выводов, он попытался забыть об этом и сосредоточил все мысли на грядущих часах наедине с Галой Бранд.
16. Солнечный день
День выдался замечательный, все кругом переливалось голубым, зеленым и золотым. Выйдя за пределы бетонной площадки и миновав пункт контроля возле пустовавшего ЦУ, связанного теперь с пусковой площадкой толстым кабелем, они на мгновение остановились у края огромной меловой скалы, откуда открывался полный обзор той части Англии, где две тысячи лет тому назад впервые высадился Цезарь.
Слева от них простирался изумрудный травяной ковер, расцвеченный полевыми цветами и полого спускавшийся к длинным усыпанным галькой пляжам Уолмера и Дила, что тянулись до самого Сэндвича и залива Бэй. За ними сквозь далекую дымку, скрывавшую мыс Норт-Форленд и охранявшую серый рубец мэнстонского аэродрома, в небе над которым американские «Тандерджеты» царапали ватные каракули, белели маргитские скалы. Дальше шел остров Танет и, невидимое сейчас, устье Темзы.
В отлив оба «Гудвина» неясными золотистыми силуэтами тонули в сверкающей синеве пролива, лишь реи и мачты нарушали плавность их очертаний. Белые буквы на борту «Саут-Гудвина» отчетливо читались, впрочем, белое пятно имени его северного близнеца тоже было хорошо различимо на фоне кормы.
По двенадцатифутовому каналу Внутреннего фарватера, с обеих сторон к которому подступали отмели, шли с полдюжины пароходов, над водой разносился шум их двигателей, а за отмелями, где вдалеке виднелись очертания французского берега, плыли уже суда всех видов и классов, от легких прогулочных яхт до гигантских океанских лайнеров. Повсюду, куда ни падал взор, восточные подступы Англии были усеяны, вплоть до самого горизонта, судами, спешащими в родной порт или на другой конец света. Картина была яркая, праздничная, романтическая, и те двое, что стояли у края скалы, в молчании наслаждались ею.
Две протяжные сирены, долетевшие со стороны дома, прорезали тишину, и Бонд и Гала, обернувшись, вновь увидели перед собой уродливый бетонный ландшафт, о котором уже начисто успели забыть. Над колпаком шахты взметнулся красный флажок, и два военных грузовика с брезентовыми верхами с красными крестами на них выехали из-за деревьев и стали у края противовзрывной стены.
— Сейчас начнется заправка, — сказал Бонд. — Продолжим экскурсию. Ничего интересного мы сейчас там не увидим, а вот если случится что-то непредвиденное, то вряд ли уцелеем на таком расстоянии.
Она улыбнулась.
— Да, — согласилась она, — вдобавок меня уже просто тошнит от вида бетона.
Они продолжили путь по отлогому склону и скоро потеряли из виду и ЦУ, и высокую проволочную ограду.
Солнечные лучи быстро растопили лед
Казалось, что экзотическая пестрота ее одежды — на ней была хлопчатая, в бело-черную полоску блуза, заткнутая под широкий, ручной вышивки черный кожаный пояс, от которого книзу шла средней длины юбка экстравагантного розового цвета, — повлияла на нее, и Бонд с трудом узнавал в этой девушке, что шла рядом с ним и весело смеялась над его невежественностью в названиях шелестевших у них под ногами цветов, ту неприступную даму, которую встретил накануне вечером.
Отыскав цветок ятрышника, она с торжествующим видом сорвала его.
— Уверен, вы не стали бы это делать, будь вам известно, что цветы, когда их срывают, испытывают боль, — заметил Бонд.
Гала посмотрела на него.
— О чем вы? — спросила она, чувствуя подвох.
— А вы разве не звали? — улыбнулся Бонд в ответ. — Один индиец — профессор Бкос — написал трактат о нервной системе цветов. Он измерил их реакцию на боль. И даже записал стон срываемой розы. Это, должно быть, один из самых душераздирающих звуков в мире. Когда вы сорвали цветок, мне показалось, будто я что-то услышал.
— Я вам не верю, — сказала она, тем не менее подозрительно разглядывая оборванный стебель. — И уж во всяком случае, — прибавила она с досадой, — никак не ожидала, что вы подвержены сантиментам. Разве людям вашей профессии не приходится убивать? И отнюдь не цветы — а людей.
— Цветы в нас не стреляют, — ответил Бонд.
Она взглянула на ятрышник.
— Ну вот, из-за вас я чувствую себя чуть ли не убийцей. Вы злой. Однако, — проговорила она с неохотой, — я все разузнаю про вашего индийского профессора, и если вы сказали правду, то больше никогда в жизни не сорву ни одного цветка. Но что мне сделать с этим? Он обагрил мои руки кровью.
— Отдайте его мне, — предложил Бонд. — По вашим словам, мои руки и так по локоть в крови. Несколько лишних капель не помешают.
Она протянула ятрышник, и их руки соприкоснулись.
— Можете воткнуть его в ствол вашего револьвера, — сказала она, чтобы как-то скрыть смущение, вызванное прикосновением.
Бонд рассмеялся.
— Оказывается, глаза вам даны не только рада украшения, — пошутил он. — Однако у меня не револьвер, а автоматический пистолет, и к тому же я оставил его в комнате. — Он продел стебелек цветка в петлицу своей голубой рубашки. — Я подумал, что наплечная кобура будет, пожалуй, бросаться в глаза, если носить ее без пиджака. Да и вряд ли кто-нибудь захочет посетить мою комнату сегодня.
По молчаливому согласию оба оставили шутливый тон. Бонд рассказал Гале о том, что узнал о Кребсе, и о происшествии в спальне.
— И поделом, — сказала она. — Я ему никогда не доверяла. А что сказал сэр Хьюго?
— Я перед обедом переговорил с ним, — ответил Бонд. — В качестве доказательства отдал ему нож Кребса и отмычки. Дракс был вне себя, буквально захлебывался от ярости, тотчас же помчался разбираться. Когда он вернулся, то сообщил, что Кребс якобы в скверном состоянии, и спросил, не удовлетворюсь ли я тем, что тот и так достаточно наказан. Еще раз сказал, что не желает будоражить людей в последний момент и так далее. В итоге я согласился, чтобы Кребса на следующей неделе отправили назад в Германию, а пока он будет сидеть под домашним арестом и не станет выходить из своей комнаты без разрешения.