Муравейник
Шрифт:
Томми промолчал.
— Тебе не по вкусу моя затея?
— Нет.
Макинтош остановился и заглянул в котлован.
Земля на дне была такая же желтая, как и тогда, когда Томми было семь лет, только теперь котлован стал глубже. Какая у него глубина, Макинтош не знал: он не мерил. Далеко внизу, в этом вырытом человеческими руками ущелье, копошились и сновали рабочие — черные рассыпанные на желтой бумаге зерна.
— Твой отец работал на рудниках и, чтобы сделаться инженером, он занимался ночами. Ты это знаешь?
— Да.
— Ему приходилось очень туго.
— Знаю.
— Ведь тебе не хотелось бы так жить?
— Не испугаюсь, если придется, — с вызовом ответил Томми. Мистер Макинтош весь побагровел, и темные жилки отчетливо выступили у него на лбу и под глазами. Почему этот парень плюет на него, когда он предлагает ему такую неоценимую помощь? — спрашивал себя мистер Макинтош. И все же, несмотря на выражение угрюмого равнодушия, которое так не шло к красивому лицу мальчика, он не мог им налюбоваться. Томми был высокого роста, крепкий и складный; волосы у него были мягкие, золотисто-каштановые, а глаза — черные, умные. Разве можно сравнить Томми с его грубоватым отцом, навсегда сохранившим на себе следы долгой тяжелой борьбы за кусок хлеба в юности.
— Ладно, — сказал мистер Макинтош. — Не хочешь быть моряком — не надо, но, может, ты хотел бы поступить в университет и стать ученым?
— Не знаю, — нехотя отозвался Томми, хотя сердце у него екнуло. Ведь это же его мечта, и он почувствовал, что поддается. Потом он вдруг спросил:
— Мистер Макинтош, а почему вы так хотите устроить меня в колледж?
И Макинтош угодил прямо в ловушку.
— У меня ведь нет детей, — с чувством произнес он. — Ты для меня все равно как сын. — И он внезапно замолк.
Томми смотрел на поселок, и мистер Макинтош понял, о чем он думает.
— Отлично, — отрезал мистер Макинтош. — Оставайся в дураках, если тебе это нравится.
Томми стоял, опустив глаза. Он хорошо знал, что он и в самом деле дурак. И все-таки иначе вести себя не мог.
— Не горячись, — сказал мистер Макинтош, помедлив. — Не упускай своего счастья, сынок. Ты еще только мальчик. Торопиться некуда.
Спокойный тон мистера Макинтоша придавал делу другой оборот. Можно еще все уладить, как бы говорил он, не нужно только спешить. Но Томми не шевельнулся, и мистер Макинтош быстро добавил:
— Да, да, верно. Тебе нужно поразмыслить. [36]
Он торопливо вытащил из кармана однофунтовую бумажку и сунул мальчику.
— А знаете, что я сделаю с этими деньгами? — вдруг, засмеявшись, сказал Томми, и смех его не понравился мистеру Макинтошу.
— Делай, что хочешь, все, что хочешь, — это твои деньги, — ответил мистер Макинтош и ушел, как будто не понимая, что имел в виду Томми.
Томми и в самом деле отдал деньги Дирку, который и на этот раз воспринял это как должное, но теперь уже Томми и сам думал, что его друг прав. Они сели на скамью.
— Теперь вот я должен раздумывать, кем мне быть, — сердито проворчал Томми. — Они обязательно хотят меня кем-нибудь сделать.
— Ну уж со мной-то им не пришлось
— Кем? — с завистью спросил Томми.
— Инженером.
— А как ты можешь знать, кем ты станешь?
— Это то, чего я хочу, — упрямо сказал Дирк.
Помолчав немного, Томми заметил:
— А что если тебе уехать в город? Ведь там есть школа для цветных.
— Тогда я не мог бы видеться с матерью.
— Почему?
— Законы, есть такие законы, белый мальчик. Тот, кто живет с туземцами и по их обычаям, — туземец. Стало быть, и я туземец и не имею права учиться в школе вместе с мулатами.
— Да, но, если ты уедешь в город, ты уже не будешь жить вместе с туземцами и тебя будут считать цветным.
— Оно так, только тогда уж мне нельзя будет видеться с матерью, даже если она и приедет в город. Она-то ведь туземка, — заявил Дирк, торжествуя, что доказал свою правоту.
«Он хочет добиться своего другим путем, — подумал Томми, — через меня...» Однако и сам он уже давно признал это справедливым, и теперь он только посмотрел на свою руку, лежавшую на грубо отесанной доске стола. Кожа была загорелой и сухой от солнца, и на ней поблескивал золотистый пушок. С этой стороны она была ни светлее, ни темнее коричневой руки Дирка. Томми [37] перевернул руку: на ладони кожа была гладкая, чуть-чуть смуглая, и голубые жилки на ней убегали кверху, пересекая запястье. Усмехнувшись, он взглянул на Дирка, который, словно бросая ему вызов, поспешно перевернул собственную руку, и Томми с горечью сказал:
— Да, твоя ладонь темная, и тебе будет трудно устроиться в школу. И ничего тут не поделаешь.
Сурово сжатые губы Дирка дрогнули, скривились в усмешке, так похожей на усмешку его отца.
— Что верно, то верно, белый мальчик, — сказал он.
— Ну, это уже не моя вина! — выпалил Томми и, сжав кулаки, застучал по столу.
— А я и не говорю, что твоя, — отозвался Дирк.
— Я даже не знаю твою мать, — волнуясь, с тем же пылом продолжал Томми.
Дирк лишь усмехнулся, словно хотел сказать: «Да ты никогда и не стремился ее узнать».
— Пойдем к ней сейчас, — попросил Томми.
— Не надо тебе туда ходить, — смутившись, чуть ли не умоляюще произнес Дирк.
— Нет, надо, — настаивал Томми. — Идем сейчас. — Он встал, вместе с ним поднялся и Дирк.
— Она не сумеет разговаривать с тобой, — предупредил Дирк. — Она не говорит по-английски.
Он действительно не хотел, чтобы Томми пошел в поселок, да и Томми, по правде говоря, тоже не хотелось туда идти. И все-таки они пошли.
Молча шагали они по тропинке между деревьев, молча обогнули котлован, так же молча вошли в рощу на другой его стороне и направились по дорожке, которая вела в поселок. Поселок раскинулся на много акров, и хижины в нем были от самых ветхих до новехоньких; новые поблескивали на солнце тростниковыми крышами, ветхие покосились, и тростник на их крышах прогнулся и потускнел, а некоторые еще только строились, и их очищенные от коры стропила были белыми, словно молоко.