Муравьиный лев
Шрифт:
— Навел… Только не я!
Томик резко замахнулся, но вальтер уже смотрел на него.
— Тихо, придурок! Садись, где стоишь! Сядь, я говорю!
— Ты меня уже ставил под дуру, за своего мертвяка! — Томик рванул на себе рубаху. — Кто Данилыча положил — не ты? Мной прикрывался, старая плесень!
— Цыц, дурак! — Панков не отводил ствол. — Брось ломик! Купили тебя, как лопуха… да теперь поздно об этом. Уходить надо.
— Уходить? Менты везде шурудят, только здесь тихо — всех засветил, и смывается… Я тебя с нар достану!
— Сопляк! Не тебе меня пугать. Кто нас нагнул,
— Ты ж с ним делился, при мне!
— Ага! Так поделился, что все оставил… Ладно, некогда тут с тобой… Чья машина у тебя?
— Родича… Губского…
Томик апатично опустился на стул, будто во время вспышки у него где-то слетел ниппель, и весь злобный порыв улетучился.
— Так. — Панков открыл верхний ящик буфета, пошарил там. — Вдвоем нам линять нет резону, согласен? Возьмешь мою инвалидку, про эту машину, небось, уже все посты оповестили, как ты только прорвался…
— Твою инвалидку? Может, лучше сразу — «ворона»? Думаешь, ее до сих пор не засекли?
В Томике опять бурлили подозрения. Ярчук извлек из ящика пакет, пачка тяжело упала на колени парню. Он тупо смотрел на деньги. Взял, машинально взвесил на ладони.
— Тут на всех. Увидишь хлопцев — поделишься, сам знаешь, кому сколько. А я тебе дам знак с нового места… как только корни пущу. Тут нам игра навеки сломана…
Панков огляделся, похлопал себя по карманам — кажись, все.
— Пошли, отнесешь рюкзак на катер. Я захвачу остальное.
Он поднял с пола протез. Томик взвалил вещмешок — будто снова стал железным телохранителем, правой рукой всемогущего Пана.
— Подпалить бы хатку, так неохота лишний порох пускать. Никогда мне не фартило золой след присыпать.
Они спускались по саду вниз, к реке. Предрассветный туман окутывал деревья и садовые домики, делая предрассветную темень еще гуще. Причальные мостки заходили, захлюпали под ногами; из темноты выткнулся борт белого «катера» — большой моторной лодки с кокпитом. Панков бросил протез на решетку днища и стал отпирать цепь, тем временем Томик, согнувшись, заталкивал мешок в бортовой рундучок.
— Ты что, в него железа напихал?
Его спина маячила перед самыми глазами Панкова. Он зыркнул вокруг — у соседних причалов угадывались темные контуры пустых лодок. Выдернул пистолет из кармана и в тот же момент получил сокрушительный удар в челюсть. Панков упал навзничь.
— Вот когда ты открылся!
Панков молча боролся за оружие, чувствуя, что теряет сознание под безжалостными ударами Томика. С соседних мостков вдруг хлестнул сноп желтого, слепящего света и загремел голос, усиленный радиорупором:
— Прекратить! Краев, Гонтарь, встать!
Томик замер, будто его укусил тарантул.
— Встать! Оба — на берег, без фокусов!
Над тихой водой взревел мощный мотор, и продолговатый силуэт отвалил от дальнего причала. С берега ударил еще один прожектор. Зашлепали весла. Тогда Краев неуловимым движением выдернул руку из ослабших клещей Томика и дважды выстрелил ему в грудь.
— Бросай оружие! — рыкающий бас Сая прорезал шум; хлипкие мостки затряслись от топота. Краев, барахтаясь под навалившимся на него
— Он сам, сам! Я оборонялся! — прохрипел он в нестерпимо яркий кружок фонарика, повисший над ним.
— Убрал свидетеля, подонок…
— Встать!
Краев, неуклюже поднимаясь, столкнул с себя убитого — голова Томика гулко ударилась о доски причала.
25. Шкатулка
— Ну что — начать с предыстории, так, что ли? Значит, лет двадцать назад ликвидируется одна группа, промышлявшая по золоту — далеко отсюда, скажем, в твоих местах. И один уходит — фигура не главная там, но заметная. Уходит и больше там не появляется…
Тоня расхаживала по своей комнатке в мансарде с видом лектора. Клим сидел все в той же качалке.
— …Да. Но уходит не просто — вешает свои улики на другого человека, которого перед этим умело скомпрометировали перед законом. Эта братия умеет вещи делать, я убедилась… Человека берут, обвинение довольно тяжелое, жена отказывается от него — принципиальная женщина, есть такие. Тут как раз амнистия — тогда были часты амнистии, этого человека выпускают, но семья его не принимает — амнистия это не оправдательный приговор. В городе он запятнан, на работу обратно его не берут, хотя механик он золотой…
Она распахнула окно в сад — стало слышно, как шуршат листья о крышу.
— Он уезжает в эти края, благо, родом отсюда. Обосновывается здесь, пытается начать новую жизнь, даже вскорости женится… И тут появляется этот, ускользнувший от облавы. Он прозябает на мелочах, ему нужны люди. А специализировался он на песочке, на слитках, на «желтяке». Для преступника специализация — большое дело, это определенные связи, свой круг посредников — исполнителей, вояжеров, реализующих… И техническая сторона дела в его промысле очень важна.
Он берет этого механика буквально в клещи — разбивает его брак, шантажирует его, тем более что далекая семья этого человека находится, будто бы, в его руках. А связи у того со старыми местами сохранились, так что угроза реальная. Я думаю, этот человек всегда любил только свою первую жену, эта Марина не в счет…
Внизу гудел пылесос — мать Тони прибирала огромный дом.
И человек начинает работать на этого выползка. После гибели матери (будь муж с ней рядом, она бы не пошла в малярку), так вот, после ее гибели этот тип переключается на детей. Он с одной стороны поставляет человеку все сведения о детях — чтобы не прерывалась иллюзия родственной близости… С другой — демонстрирует свою власть над ними, особенно над мальчиком. Большие изуверы встречаются в этой среде… Через всякую погань, подонков, он пытается растлить сына этого человека, приобщить и его к преступной среде. Но тот выпрямляется, он, вроде бы, вырастает в личность, — Тоня любовно окинула Клима взглядом своих карих глаз, — и это дает человеку какой-то шанс. Он видит, что его малыш устоял; так почему же его отец должен все так же барахтаться в этой грязи? И человек пытается высвободиться из когтей этого… муравьиного льва, как ты его назвал.