Мурена
Шрифт:
— Жестоко лишать этих людей человеческого внимания. Они на самом деле славные. И даже забавные, ей-богу. И еще крайне мотивированные. Но все равно это ужасное зрелище. Просто отталкивающее. Это какое-то подобие тюрьмы, тюрьмы для убогих, вы даже не представляете, мадам Дюмон! Вы сидите в раздевалке, вяжете, а потом видите этих людей — вполне себе благообразных, хорошо одетых, в твидовых пиджаках и прекрасно скроенных пальто; вы не замечаете их уродства, их протезов, разве что они выдадут себя едва различимой хромотой. Кроме разве что Этьена в его коляске. Впрочем, благодарю вас, мадам Дюмон, что согласились сопровождать меня — вряд ли это для вас большое удовольствие. Честно признаться, мало кому понравится составлять компанию таким людям. Причем на том лишь основании, что ты и сам такой же урод. Парадокс в том, что мы вынуждены скрывать свои дефекты, чтобы казаться такими, как все. Вы понимаете меня?
— Да, понимаю, — отзывается мадам Дюмон. — Еще
Ему приходит по почте номер вестника «Инвалиды Франции». Он раскрывает журнал и видит фотографию, сделанную Шарлем. На ней — веселые физиономии и обкорнанные фигуры их обладателей. Внизу, в витрине ателье стоят манекены в шелках, кружевах и органди, красивые и грациозные. А он, потомственный эстет, здесь, на этой фотографии, — участник парада калек; он хорошо выделяется на общем фоне, у него деланая улыбка, потное лицо — напряженное, чтобы случайно не моргнуть. Это почти смешно.
Налюбовавшись, Франсуа заталкивает журнал в ящик тумбочки.
Он приходит на следующее занятие. Ему стало интересно: можно ли привыкнуть к этому жуткому зрелищу? Франсуа вынужден быть среди себе подобных, инвалидом среди инвалидов, во всяком случае, здесь его место (пытается он себя убедить). А иначе кем он будет? В нормальном Париже ему все равно некуда идти. Как бы то ни было, он не осмеливается дезертировать. Этот поступок глубоко оскорбил бы Филипа; Франсуа таким образом просто расписался бы в собственной неполноценности и обидел бы всех остальных. Да, он трус, подлец, и знает об этом, но он не злой…
Иногда Франсуа даже испытывает удовольствие, когда ему удается волнообразное движение, как показывал рукой Шарль. Он выныривает, делает вдох и затем снова погружается в воду, в тишину, в невесомость, в ничто. Он стремится овладеть новым приемом, и когда получается, забывает о чужих телах, их уродстве и собственном страхе, полностью отдается своим ощущениям и думает лишь о том, что привело его сюда. Но вот когда одолевает усталость и приходится вылезать на край бассейна и созерцать бултыхающиеся тела, снова накатывает отвращение. Кульбиты Брака не вдохновляют Франсуа. Он понимает его браваду, несколько недель назад он и сам испытывал подобное. Все эти движения, превозмогание, дурацкие приемы, боль, что приходится терпеть ради внешней красоты, — всего лишь выражение собственной неполноценности, может быть, даже гнева, стремление не выделяться среди окружающих, казаться нормальным человеком. Франсуа и сам еще недавно был таким же — энергичным, исполненным воображения, готовым на любые нелепости, лишь бы забыть о случившейся трагедии; он заполнил свою комнату всевозможными приспособлениями, цилиндрами для одевания, присосками, приборами для измерения размеров Вселенной… Но гордость, которую он испытал, добившись независимости от других людей, отплатила ему одиночеством. Возможно, что Филип Брак и в восторге от перспектив, что открывает для него Содружество, но также хорошо видно, как он задыхается в этом бассейне, воображая, что вновь обрел свободу. Если бы Франсуа знал греческий язык или читал Платона, ему непременно пришло бы на ум слово «фармакон», обозначающее одновременно и яд и противоядие.
Этьен дает Франсуа новый повод для размышления. В тот день они вдвоем наблюдают за тем, как их товарищи прыгают с трамплинов. Этьен рассказывает о своей первой тренировке. На следующий день руки болели так, что он едва мог написать хотя бы строчку. Но начальство в банке, где он служит, никак не могло поверить, что корявый почерк — следствие занятий в бассейне. Кроме того, на него наорал Шарль: «Этьен, ты переусердствовал! Я тебя за ухо к врачу поведу!» Брак тоже получил нагоняй в своей страховой конторе, Саньи досталось на орехи в лицее, а Жаклин влетело в Лувре — она работает там гидом… Что, Франсуа, не в курсе? Да ладно! Этьен слушал ее лекции — и оно того стоило. Короче, как бы то ни было, начальство даже не представляет, чем они занимаются здесь, в Содружестве.
— Кстати, Франсуа, а вы где работаете?
Франсуа не успел ответить — Шарль засвистел, объявляя о начале заплыва, и Этьен пополз на руках в бассейн. Только в этот миг до Франсуа дошло, что все, кто посещает занятия, где-то работают. Все, кроме него. Хотя и получают военную пенсию, которая в разы больше гражданской. Солдаты во всех смыслах этого слова, вояки до мозга костей. Он смотрит, как эта маленькая армия собирается у бортика бассейна. Нет, они отнюдь не замкнулись в себе, как он раньше думал. У него же нет никакой другой жизни вне его комнаты, дома, семьи. Ну разве что Жоао. Надин — и та уехала, ну, остается еще пара-тройка соседей. Но вот они трудятся, зарабатывают деньги. Тот же Жоао, который больше не может заниматься сексом, работает, и, следовательно, остается мужчиной. Да равно как и все остальные. Их жизнь выходит далеко за рамки Содружества. Да, по кульбитам Филипа отчетливо видно его разочарование, но он все же существует, живет. У него есть и другие занятия. И ему не так уж
Как-то вечером после тренировки они с Филипом договариваются пойти в бар пропустить стаканчик. Франсуа ждет на улице и наблюдает, как от здания отъезжают роскошные машины, принадлежащие некоторым членам Содружества. Их сверкающие кузова выглядят нелепо на фоне мрачных низких ветхих зданий Девятнадцатого округа. Вот тебе и инвалиды, думает он, и не он один. Филип предложил отправиться в «Кафе дю Парк». Франсуа с облегчением согласился, поскольку рестораны и бары, в которые частенько захаживают ветераны войны, типа «Гранд Кав», «Тур д’Аржан» или «Помпадур» ему не по карману. Они присаживаются за столик. Волосы еще не успели высохнуть, от приятелей немного отдает хлоркой, их кожа зудит от воды. После физических нагрузок они чувствуют себя размякшими. Приносят пиво. Янтарная жидкость пузырится, алкоголь бьет в голову — оба ничего не ели с полудня. Филип все пытается выяснить, доволен ли Франсуа занятиями. Чувствует ли он себя на своем месте? Филип полон решимости набирать в Содружество новых членов всех категорий инвалидности, идея того стоит…
— Я помню нашу первую встречу… — Франсуа осекается и сдувает пену с пива. Он несколько взволнован тем, что хочет поведать Филипу. — Помните, когда вы рассказывали о Сток-Мандевиле, употребили слово «гетто»? Мол, участники соревнований обособлены: у кого-то проблемы с позвоночником, у кого-то ампутирована та или иная конечность… Но вот возьмем наш бассейн: разве члены Содружества не заключены в то же гетто? Да, может, когда-нибудь мы сможем делить бассейн со слепыми, парализованными, страдающими от полиомиелита, глухими и так далее… Но тем не менее от нормальных людей нас все равно будет отделять стена. Мы так и останемся в нашем гетто.
Брак отхлебывает из своего стакана:
— Вы когда-нибудь занимались плаванием с обычными людьми?
— Нет.
— Ну вот видите…
— Что я должен видеть?
— Гетто, как вы изволили выразиться, не так уж и дурно.
— Но лично меня это угнетает.
— Ну уж тут ничего не могу поделать.
Филип обсасывает оливку и выплевывает косточку.
— Вот, например, у эмигрантов есть свои сообщества. У ветеранов войны тоже. Они добились своего и не собираются делиться этим с остальными. По крайней мере, просто так. И мы ничуть не отличаемся от них.
— Но мы не рассказываем друг другу о себе.
— Этого еще не хватало!
— Так а для чего же мы собираемся вместе?
— Сандр, вы всего лишь инвалид. Как и остальные в нашем Содружестве. И вы вместе занимаетесь спортом, поскольку это дает ощущение безопасности. И не становитесь каким-нибудь инопланетянином или парием — во всяком случае, мне так кажется. Вот смотрите: я президент Содружества, но моя жена и мои дети имеют по паре рук и ног. Мой начальник и мои коллеги — тоже. Я хожу с ними в кино, на рынок как ни в чем не бывало, потом кто-нибудь замечает, что у меня нет одной ноги — ну и что? Содружество — это всего лишь передышка, шлюз. Но не тюремная камера.