Мушкетер
Шрифт:
— Кто стрелял? — закричал он, привставая на стременах.
Мушкетёры расступились, позволяя разглядеть позицию с тремя кулевринами и трупами убитых.
— Мы тут допросили одного, господин лейтенант, — проговорил Сухов. — Он признался, что послан герцогом Бэкингемом. И показал вот это.
Олег передал де Лаверню портреты. Тот, с недоумением рассмотрев их, протянул обратно:
— Недурно, весьма недурно… Насколько я понимаю, господин корнет, эта канонада — эхо недавних ваших дел? О сути их я не спрашиваю…
— Да ничего
Лейтенант хохотнул и снова нахмурился.
— Чёртовы гугеноты, — пробурчал он. — Ведь этих… стрелков видели и вчера, и сегодня. Ребята с Сен-Жерве приняли их за тех несчастных, коих Гитон отпустил на свободу, а наши аркебузиры даже помогали этим головорезам вывозить пушки на позицию! Они посчитали, что это свои!
— А всё потому, — проговорил вполголоса Быков, — что развели в армии бардак.
— Согласен с вами, коллега, — церемонно сказал Акимов.
Подъехавшие канониры тем временем понукали упряжки лошадей, и те, напрягаясь и приседая на задние ноги, выволакивали кулеврины.
— Отбой тревоги, — сказал Олег. — Барак не сгорел хоть?
— Потушили! — успокоил его Анри Матье. — Вот только печь надо будет заново перекладывать и крышу чинить. И стену.
Сухов засмеялся.
— И соломы насобирать! — подхватил он. — Ладно, поехали!
И они поехали.
Глава 23,
в которой Олегу начинают докучать
Барак отстроили быстро, буквально за день.
Мимо расположения как раз проходила дорога, по которой гремели подводы, доставлявшие лес для строительства дамбы.
Олегу удалось убедить с десяток мужичков-плотников подхалтурить, и те живо всё починили.
Жизнь наладилась, служба шла заведённым порядком.
С утра корнет де Монтиньи поднял своих, придирчиво осмотрел (после завтрака) и повёл в Этре: подошла их очередь исполнять почетную обязанность — охранять особу его величества короля Франции.
Людовик занял обычный каменный дом — в вопросах быта он не отличался требовательностью. На взгляд Сухова, король даже рад был покинуть тесный и вонючий Париж, дабы отдохнуть на природе, подышать свежим воздухом, изведать простых буколических радостей.
А вот королевская свита ныла каждый божий день, ужасаясь простоте местных нравов. Придворные стали на постой, серьёзно уплотнив Этре, и капризничали с утра до вечера. По этому поводу Пончик брюзгливо заметил:
— Европа сраная! Немытые, вшивые! Весь Париж загадили, а теперь и здесь антисанитарию разводят. Ещё и выпендриваются!
Надо сказать, что обычные порядки, выработанные в Лувре, в условиях Этре несколько изменились.
Обычно «синяя свита», как называли гвардейцев по цвету их курток — синих с красной
Однако дом в Этре, ставший временной королевской резиденцией, не располагал достаточной площадью для соблюдения всяческих церемониалов. В нём просто повернуться негде было.
А посему и гвардия, и мушкетёры де Монтале несли дозор на улице, плотно окружив ставку его величества.
И те и другие, надо сказать, составляли цвет французского дворянства, поскольку на службу в гвардии набирались лишь аристократы в пятом поколении.
Отсалютовав сонным товарищам, Олег расставил своих мушкетёров, сам заняв наиважнейший пост — у входных дверей.
Он встал слева, а справа гордо прямил спину молодой беарнец де Монлезен.
Вся жизнь Этре проходила у них на глазах: грохотали телеги с фуражом, могучие першероны тащили пушки, не слишком в ногу маршировали пикинёры, гарцевали на плохоньких лошадках драгуны. Копыта и сапоги смачно плюхали по лужам и слякоти — ночной дождь добавил сырости.
— Его величество король! — торжественно провозгласил де Пюисегюр, и все остальные мушкетёры разом вытянулись в струнку.
Людовик явил себя в полном блеске — в камзоле и панталонах, шитых золотом.
Благосклонно кивнув Сухову, как старому знакомому, король сошёл со ступенек. Конюшие бегом подвели ему коня буланой масти, чья попона отливала цветом монаршьего костюма.
Показались маршалы, завиднелась и алая мантия Ришелье.
— По коням! — скомандовал Олег.
Начиналась ежедневная процедура — выезд короля на позиции. Толку от этих выездов было мало, но хоть морально поддержать воинство надо же!
Пусть даже самый сопливый новобранец знает, что сражается плечом к плечу с его величеством!
Затопали копыта, загремели колёса повозок и карет — король отправился на войну.
К обеду, нагуляв аппетит, его величество вернулся в Этре.
Сдав пост лейтенанту де Лаверню, Сухов отправился с друзьями в харчевню толстого и усатого Мейсонье, занимавшего дом с обширными погребами на окраине деревни.
— А я уже втянулся, — сказал Акимов. — Даже прочувствовал, конечно же, прелесть прифронтовой жизни. Радости бытия ощущаешь острее именно там и тогда, где и когда их могут тебя лишить. Вместе с бытием.
— Чеканная формулировка, — хмыкнул Пончик. — Стоит записать. Угу… Слушайте, а скоро мы… того… в тёплые края?
— По Геллочке соскучился? — усмехнулся Яр.
Шурик вздохнул.
— Я тоже, — кивнул Быков.
— По Геллочке? — сострил Виктор.
— Щас получишь, — буркнул Александр.
— Не знаю, Понч, — серьёзно сказал Сухов. — Право, не знаю. Мы здесь надолго — я имею в виду, под Ла-Рошелью. Пока не кончится осада. Никто не помнит, когда Гитон сдастся?
Трое помотали головой.