Шрифт:
Александр Архангельский
Музей революции
Роман
Оглавление
ЧАСТЬ 1. Герой Второго Уровня
Первая глава
Вторая глава
Третья глава
Четвертая глава
ЧАСТЬ 2. Технология улитки
Первая глава
Вторая глава
Третья глава
Четвертая глава
Пятая
ЧАСТЬ 3. Сибирское свидание
Первая глава
Вторая глава
Третья глава
Четвертая глава
Пятая глава
Шестая глава
ПРИЛОЖЕНИЕ
Я поведу тебя в музей!
Сказала мне сестра.
С. В. Михалков
ЧАСТЬ 1. Герой Второго Уровня
Первая глава
Зазвонил телефон.
— Алё!
— Ало.
— Алё, говорю!
— Да ало, ало. Ало же. Вам кого?
— Ччерт.
Трубку швырнули на крюк; удар по барабанной перепонке. Мобильный так не отключишь. Мобильный — зверок деликатный, треньк, треньк, ответьте, плз. И звонили не из дому, был слышен приземистый гул автомобильной трассы. Неужели телефон-автомат? Разве их еще не отменили?
Опять звонит. Отвратительный сигнал у городского телефона, тонкий, въедливый. И мелодию не поменяешь.
— Алё!
— Ало. Как, будем говорить, или продолжим трубками кидаться?
— Опять я, что ли, здесь?
— Опять.
— А кто это?
— Слушайте, не я же вам звоню. Вообще-то. Сами представьтесь.
— У, чччерт.
Снова раздаются дробные гудки.
Нет, на этом мужичок не остановится. Голос рыхлый; говорит рывками, сразу слышно, что упрямый. Должно быть, кряжистый и невысокий, а на плечах топорщатся черные волосы с проседью. Слева кустик, справа кустик. На голове залысины. Лоб в тяжелых морщинах. И брови нависли.
А вот и он.
— Алё.
— И снова здрасьте. Может, все-таки вы объясните, кто вы? и куда звоните? и кому? может, вам дали ошибочный номер?
— Домой я звоню, понятно? Супруге. А попадаю к тебе. У меня сейчас карточка кончится. А киоски все позакрывались до утра. А симка, прикинь, не контачит. Такая тут страна.
— И что же, из отеля слишком дорого?
Подпустил иронии, не удержался.
Неизвестный голос помягчел, стал высокомерно-снисходительным.
— Ты не понял, брат. Мы тут на джипах, через всю страну, мы едем.
— А, сафари? Соболезную. Попробуйте жене на сотовый набрать, у нее же есть мобильный?
Еще один укольчик, легкий, но болезненный. Впрочем, кажется, у мужика слоновья
— Да не берет она, ты понимаешь? — железо в голосе вернулось, но стало ржавым. — Опять небось забыла где-нибудь. А он на первом же звонке включается, зараза, пи-пи-пи, оставьте сообщение. И деньги жрет. А послезавтра вылетать домой, не сговоришься. Чччерт. Чччерт. Чччерт.
Слышно, как мимо звонящего проносится машина; ветер бьет взрывной волной.
— Что же вы так чертыхаетесь? Побойтесь Бога.
— Какого бога? А, ты в этом смысле. В общем, ладно. Как, говоришь, тебя зовут? Меня — Старобахин. Николай Петрович. Николай. А ты?
— Саларьев. Павел Саларьев.
— Павел, послушай сюда. Если уж так. Сейчас у вас там сколько? Двенадцать уже? У меня десять тридцать. Ну да. Так точно, десять тридцать. Ручка есть? Мужик, прошу, давай по быстрому, пока не поздно, спиши мой номер. Три девятки семь восемь ноль семь. Списал? И мобильный супруги, на всякий… Успеваешь? Позвони с утра на станцию, узнай, в чем дело, лады? Не нравится мне это. Я карточку куплю…
Телефон сглотнул, и связь оборвалась.
Саларьев отругал себя за мягкотелость; нужно было нахала послать, далеко и надолго. И решил, что надо позвонить домой, в Питер. После этого — «мужик», «по быстрому», «списал» — почему-то захотелось вдруг услышать честный, ровный, без малейших примурлыкиваний голос Таты. Вяловатый, выдохшийся, как минеральная вода в приоткрытой бутылке. Но домашний ласковый и теплый. Или же, наоборот, холодный — когда они поссорятся. В Тате странно сочетаются расплывчатость и определенность.
— Тат, привет.
— Ой, Пашуля, мой милый... Я так соскучилась! Когда же тебя наконец выпустят на волю?
— Вот сдам экзамен на звание швеи-мотористки, и сразу. Как поживаешь, Татуся? Что куколки? Какие в Питере погоды?
— Холодно и ветер, как положено... Начинаю новую... Нет, ну все-таки, когда?
— Завтра сдаемся, если все тудем-сюдем, через два дня.
— И навсегда?
— Навсегда. Пока труба не позовет.
— Я тебе дам трубу. Пашка, хватит с нас труб. Давай переходить к оседлой жизни. Пашк, ну правда, сколько можно? Я взаперти, ты неизвестно где…
— Я известно где. В столице нашей родины. Москве.
— …незнамо где, так жизнь пройдет, состаримся, умрем, Паш, я правду говорю, возвращайся домой, под бочок, и больше никуда и никогда.
— Тат, давай не будем.
— Что не будем?
— Начинать не будем, вот что. А то опять схлестнемся. Не хочу.
— И я не хочу. Но и жить мне так тоже надоело. Рваным стежком…
— Надоело — не живи.
— Зачем тогда звонил?
— Пообщаться думал.
— Пообщался?
— Пообщался. Спокойной ночи.