Мясник
Шрифт:
— Может, не надо?..
Это Кукла. Красивая стервочка. Яна Родных, отличница по истории. Эх, знали бы родители, какие истории на самом деле любит их Яночка!.. Не выпускали бы ее из дома. Точно! И сидела бы Яночка, прикованная к батарее, и выла бы на весь подъезд. Нет, она бы не выла. Не из таких.
Все высказались?
Нет. Как всегда, промолчала Тылкина. Лишь плечиком повела и передвинулась на полшага влево — чтобы, значит, ее Рита не видела. Глупая! Ну куда тут скроешься…
— А ты?
— Чего? — отозвалась Тылкина.
— Скажи что-нибудь… —
— А чего говорить?
— Что-нибудь умное… — Хмыкнул кто-то за спиной Риты. Наверное, Кукла.
Нахмурилась Тылкина. Опустила голову. Молчит.
— Ну что же ты?..
Голос у Риты ласковый-ласковый. Прямо стервозный такой голосочек.
Молчит Тылкина. Носом сопит.
И И. Крутов
— Может, ты боишься?..
Молчит. Глаза в потолок.
— Может быть, у тебя есть дела поважнее?..
Молчит. Упрямая. Тоже неплохо.
Подошла Рита ближе к молчаливой Тылкиной. Заглянула в глаза, как умела только она. В самую-самую душу. И ударила по лицу. Не больно ударила. Точно рассчитав…
Голова у Тылкиной мотнулась, но на ногах девчонка устояла.
Улыбнулась Рита. Еще раз ударила. Затем решила — хватит.
— Ну? — спросила грозно.
— Пойду, — глухо ответила Тылкина.
И вновь засопела. Ну прямо как девочка, ей-Богу!
Лицо у Тылкиной хорошее — если по нему несильно бить, то следов не остается. Это Рита сразу отметила. К тому же Тылкина молчит, слова из нее не вытянешь. Тоже хорошо. Но упрямая! Иногда — упрямее, чем Кукла. А вот этого Рита не любила. Но продолжала удерживать Тылкину возле себя. Может быть, для того, чтобы время от времени разряжаться? Вот как сейчас…
— Рита, дай мне, — попросила Овца.
Рита грозно обернулась.
Зря говорят: бей своих, чтобы чужие боялись. Теперь все по-другому: бей своих, чтобы свои завелись. Эх, Овца, Овца, ты-то куда?!
— Дай, — повторила Овца.
И уже шаг вперед сделала, и глаза у нее подернулись пленкой. Ирка Брюхова всегда получала настоящее животное удовольствие, когда кого-нибудь била. И била, надо отметить, безжалостно…
— Нет! — отрезала Рита.
— Почему?
— Я сказала — нет! — взорвалась Рита. — Хватит с нее!..
Выдохнула тяжело. Успокоилась. Оглядела подруг.
Кукла, Овца и Крыша преданно смотрели на нее. И даже Тылкина перестала сопеть, придвинулась ближе к остальным. Боится, значит. Это хорошо.
А что ей, Тылкиной, остается делать? На Алтуфьевке одной никак нельзя. Обязательно надо с кем-то быть. Все девчонки начиная с тринадцати лет ходят в каких-нибудь группах. В «стайках», как их здесь ласково называют. Нет, есть, конечно, и другие. Дуры, например. Или — богатые.
Богатые — это те, кто у «стаек» откупился. Платят себе девочки каждый месяц и живут спокойно. А если кто привяжется, то отвечают: меня «стайка» охраняет. И тут же подробно говорят кто. Девочки отстегивают регулярно родительские денежки, и никто их не трогает. И все в порядке…
Ну, а дуры — они и есть дуры.
А вот эта захотела. Сучка!
Рита скрипнула зубами, руки сами собой сжались и превратили две мягкие ладошки в кулачки. Жесткие. Не знающие пощады…
— Пошли, — приказала Рита.
И двинулась первой, зная, что подруги не отстанут. Потому что Кукла, Овца, Крыша и Тылкина — не просто шестиклассницы. Это еще и «стайка». Ее, Риты, «стайка». И не будет теперь Верке Дедковой никакой пощады.
Никакой!
Родители Веры Дедковой переехали в Москву из Львова. Хотя теперь правильнее говорить — бежали. Потому что с недавних пор вдруг кончилась спокойная жизнь у Семена Дедкова, Веркиного отчима. И вовсе не потому, что «хохлы заели», как любил повторять огромный, заросший до бровей Семен. Нет, причина была в другом.
Испугали Семена. По-настоящему испугали.
Раз спалили ларек, другой… (Семен имел палатку на вокзале, торговал мелочью). И все — без угроз, без лишних предупреждений. Просто поджигали, и все. Как будто так и надо.
Вначале метнулся Семен по знакомым, по «крышам», что вокзал прикрывали. Все хотел узнать — за что, почему именно его, Семена… Но в ответ — тишина. Недоумение в глазах. И даже — некоторая брезгливость. Как будто он, Семен Дедков, вдруг заразился какой-то опасной болезнью и теперь к нему лучше не подходить.
В конец перепуганный Семен отправился к самому Тузу, самому крутому авторитету, которого он знал. Туз прикрывал небольшой базарчик, что прилепился к вокзалу, и знал такое, о чем простые люди и ведать не ведали. Потому как он — Туз, «полнота» по всем правилам…
Туз сидел в блинной. Обедал. А может, и завтракал.
Одним словом — кайфовал.
Семен вошел, стянул кепку (хорошая кепка, немецкая, «фирма» — за версту видно). Покосился на охрану: два «качка» лениво перебрасывались в кости, а еще двое — жрали. Именно — жрали…
Туз — он потому Туз, что настоящий, породистый. И ел как человек. С кайфом, с удовольствием и красиво.
А «качки» — их еще называли «быки» или «цоб-цобе» — «шестерки», мелочевка, что после восемнадцати готовы за любую работу от армии отмазаться. Не люди. «Зеленка». Шваль. И ели под стать швали. Не ели — жрали.
Итак, вошел Семен, поздоровался. Подождал, пока Туз на него взглянет…
— Чего? — лениво спросил Туз, не глядя на Семена.
Дедков объяснил. Так, мол, и так, горю как швед под Полтавой и желаю, если, конечно, такое возможно, узнать — за что…
Пожевал Туз. Прислушался к тому, что у него в брюхе творится. Видать, недоволен остался. Нахмурился. Посмотрел на Семена, нехорошо посмотрел…
— Жаден ты, — выдавил наконец Туз, — вот и горишь.
— Да как же так! — загорячился Семен и тут же, не дослушав, начал объяснять, что платит он нормально, всегда вовремя и тем, кому нужно, что у него детишки подрастают, что…