Мыс Раманон
Шрифт:
Русик вытащил одного, положил на ладонь. Волосатик забился, испугавшись света, и занемел тугим прохладным колечком.
— Брось! Как тебе не противно!
Осторожно опустив червя в банку, Русик сказал:
— Не бойтесь, дядя, он не кусается.
— Знаю. Но отвратно же!
Человек отступил на чистую гальку, сел. Тяжелый живот его провис меж толстых колен. Ноздри сопели, глаза вроде бы возмущенно пучились, румяные губы вздрагивали. Русику расхотелось добывать червей — хватит пока. Раз так неприятно приезжему, солидному человеку, можно обойтись теми, что накопал. В конце концов, местные, живущие
Вымыв чистой водой руки, пригладив растрепанные волосы, Русик почувствовал себя увереннее, спросил:
— Дядя, вы из Будынка?
— Угу, из будильника. Сегодня собаки спать не дали. Под окном сцепились в пять утра и грызлись до семи. Почему у вас собак много?
— Много, — согласился Русик. — Бродячие. Их убивают — все равно откуда-то берутся.
— Понятно. Э-э... юг, всякая мразь безответственно плодится. У нас бы они померзли.
— Вы писатель, дядя?
— Фантаст.
— Фантомас?
— Ха-ха! Ну чудик-юдик-карапуз! Фантаст. Фантазирую, значит, сочиняю. Другие... э-э... скажем, реалисты — те, как вот ты, все про жизнь... А я космос обозреваю мысленным взором. Понял чего-нибудь, рыжий чудик?
— Ага. Про другие планеты сочиняете. Про жителей Марса, которые похожи на больших муравьишек.
— Пройденный этап, малец. Наша система оказалась безлюдной. Щупаю отдаленные галактики. Ну, тебе это не уразуметь.
— Понимаю. Планеты, которые дальше Солнца.
— С тобой не заскучаешь.
— Первый раз писателя вижу. — Русик оглядел мощного и какого-то уж очень нежного писателя, он все больше нравился ему своей чуть пугающей необычностью. — Спрашиваю в Будынке других, отвечают: шахтеры. Мама говорит: писатели в шахтерские дома отдыха едут, шахтеры — в писательские. Так им интереснее.
— Почти угадал, обмениваемся. Нам их санатории нужны, лечиться, а им книжки посочинять надо, правда же?
— Не-е, они тут весело отдыхают...
— Ха-ха! Все знает рыжий чудик! Зачем тебя мама такого умного родила? Подарочек, можно сказать, преподнесла человечеству. А писателя, значит, первого видишь?
— Один из Ташкента, который критикует, обещал книжку прислать, забыл, наверно. Одна переводчица подарила, но я не умею пока по-французски.
— Ну да. Это ж тебе... э-э... не червяков волосатых из грязи дергать. Париж! «Гранд-Опера», Лувр, соборы, Эйфелева башня! Кабаре, девочки, неоновое сияние. Вспомнишь — душа летит через границы и рубежи. Другая планета!
— Вы там были?
Вместо ответа писатель оглядел долгим затуманенным взором Русика, будто соображая, откуда он тут взялся, такой рыжий и прилипчивый, а затем спросил мрачно:
— Ты знаешь, кто я?
Русик немо замотал головой.
— Плутоний Сириус.
Русик молча и согласно покивал, удивляясь красивым, никогда не слышанным имени и фамилии — такие не могут быть у простых людей, такие бывают, наверное, у жителей далеких планет, знаменитых киноактеров или вот у этого дяди фантаста. Русик хотел и себя назвать, чтобы уж совсем познакомиться, но раздумал: имя у него, может, и ничего еще, а фамилия пустяшная — Задорожко, да и писатель отрешенно смотрел в ленивое штилевое море, пожалуй позабыв о нем навсегда. Надо уходить.
— Э-э... подожди, чудик. Идея-фикс пришла. Надо зафиксировать. Слушай, садись и радуйся, что повезло. Книжкам такое еще не снилось. Представь, планета где-то за миллион световых лет от нас, свое у нее солнце, но оно льет жидкий свет, и атмосфера там... э-э... тоже жидкая, приблизительно как у нас вода. И разумные существа на планете, назовем ее Гидрастис, плавают... представляешь, плавают, а не ходят. — Писатель Плутоний Сириус развел толстые волосатые руки, помахал ими, отгребая невидимую жидкую атмосферу. — Всегда во взвешенном состоянии находятся существа, к тому же разумные. Так. Усвоил?
— Как медузы? — спросил Русик.
— Фу! Это же неэстетично — медузы. Из тебя прямо выпирают всякие грубости. Не можешь отвлеченно, умозрительно вообразить гидроидов... Да, назовем гидроидами жителей Гидрастиса. Красиво, правда? Гидроиды... Ну вот, пусть они плавают в твоем воображении, как дельфины. Грубовато, конечно, такое сравнение, но главная суть не в этом. Гидроиды имеют реактивные двигатели, рождаются с такими двигателями. Втягивают жидкую атмосферу и с жуткой силой выталкивают ее, развивая потрясающую скорость...
— Похоже на кальмаров, да? Мне Витька-дуроход рассказывал, они набирают воду и выталкивают.
Плутоний Сириус сцепляет меж колен пухлые пальцы рук, медленно поворачивает к Русику бородатую, округло бородатую и колючую голову, стеклянно выпученными глазами словно бы расплющивает бестолкового чудика на горячей и жесткой гальке, держит его уничтоженным несколько минут. Убедившись наконец, что Русик осознал свою неисправимую, дерзкую вину, Плутоний Сириус гладит ладошкой круглый живот, мечтательно расслабляется и говорит прежним дружеским тоном:
— Главная суть в чем? Не жду ответа — не для твоей головы альтернатива. Техника не требуется гидроидам, вот! Никакой! Все у них есть от рождения. Планету освещают гигантские электрические скаты, вечное лето, никакого притяжения, не надо строить города, дороги, передвигайся в любом направлении, они все во взвешенном состоянии, детеныши выкармливаются атмосферой, насыщенной питательными веществами. Гидроиды не ходят на работу, у них масса свободного времени для умственного и духовного развития, поэтому они в тысячи раз умнее людей. Но, представь, наука у них не техническая — умозрительно-отвлеченная, сплошная теория и чистая философия, из которой не надо производить табуретки. Гидроиды свободны от вещей, добычи пищи (я уже сказал — питает их пульсирующая атмосфера), а значит, нет на планете Гидрастис зависти, злобы, борьбы за теплое и сытное местечко под своим солнцем. Умозрительным, неугнетенным разумом гидроиды постигли всю Вселенную, поняли ее суть, как дважды два осознали и примирились с ее бесконечностью. Им не надо летать в космос, они знают о жалком существовании людей, видят, например, нас с тобой на берегу нашей лужи-моря, загорающих козявок. Им-то и загорать ни к чему, они живут вечно, никогда не болеют. Идеальная антисептика, совершенный биоценоз.