Мысь
Шрифт:
– Значит, охотник?
– склонила голову на бок Мыська.
– Каким зверем промышляешь?
– Всяким, - насупился Первуша.
– На кабана, на медведя хаживал, волков, когда много их разведется, опять же. На мелкого зверя силки ставлю. На птицу тоже...
– Первуша - охотник знатный, - перебил друга Мокей. И то сказать - у них вся семья охотничья. И отец, и дед, и прадед охотниками были. Говорят, дед его, одним выстрелом трех белок сразу убить мог, да так, чтобы шкурок не попортить.
– Сразу трех?
– прищурилась Мысь.
– Ловок! А ты тоже так умеешь?
–
– Слушай, Мокей Силыч, - не выдержал Первуша, - а не сходил бы ты... за берестой для растопки, а?
– Зачем, вроде хватает, - непонятливо протянул Мокей.
– А затем, что я тебе в глаз дам, а фонарь растопить и нечем будет, - намекнул Первуша.
Мокей обиженно фыркнул, однако в драку не полез. Ворчливо утопал в кусты, звучно хрупая сучьями и буреломом на манер медведя.
Белок Первуша и правда жалел, с детства. Дедовых подвигов сам он не видел, к тому времени, как Первуша подрос, деда уже стар был. В лес отец ходил, а дед все больше лапти плел, на печи лежал, да внучатам сказки сказывал. Но связки беличьих шкурок дома водились. Выменивал на них отец у заезжих купцов всякие разности: зеркальце в резной оправе для матери, сапожки красные для сына, платки узорчатые дочерям. Иногда детям давали шкурками поиграть. Тогда Первуша брал одну на колени, гладил, и все мечтал, что обернется шкурка снова живой белочкой, заскачет по избе. Чего только Первуша не делал: и орешками шкурку кормить пытался, и живой водой, в требнице зачерпнутой, брызгал - не оживала белочка. Вырос Первуша, стал как отец - охотником. И хороший из него охотник вышел: ловкий, умелый, бесстрашный. Одно только - белок Первуша стрелять так и не стал. Не перемог детской жалости. Отец его сперва поругивал, сестры - посмеивались, а потом - привыкли как-то все. А и то - добычу носит, а что не белок - так и ладно, дом и без того не бедный.
– Правда на белок не охотишься?
– переспросила Мысь, когда хруст веток немного стих.
– К чему мне белки-то?
– проворчал Первуша, уже устыдившись своей вспыльчивости.
– Деду семью надо было большую подымать. Шутка сказать - двенадцать детей мал-мала меньше. А я покуда холостой, себя да родителей и без белок прокормлю.
Мыська улыбнулась, непонятно чему, головой кивнула.
– Холостой, значит? А что за Леленьку давеча поминал?
– А это, - расплылся в улыбке Первуша, - Мокеева женушка любимая. Мы, собственно, чего тут делаем. Послала она, значит, Мокея за вениками...
Мыська с Первушей уже отсмеялись над историей про веники, когда Мокей вернулся на поляну. Шумно ссыпал у костра вязанку сучьев и плюхнулся на давеча расстеленную и уже запорошенную снегом дерюжку, хмуро уставился в огонь. Стало Первуше жаль друга. Ну, не может Мокей перед девкой петухом не походить, характер такой. Чего уж теперь. Надо бы как-то помириться, не с руки с давнишним приятелем по пустякам ссориться.
– Мокей, а Мокей, - окликнул Первуша, - расскажи-ка лучше Мыське, как мы с тобой...
– Сам рассказывай, - буркнул Мокей.
–
Мокей неторопливо начал, но постепенно разговорился, забыл про обиду и шпарил без запинки любимую свою байку, щедро приукрашивая старую историю, порой вскакивал, разыгрывая некоторые места в лицах. Мыська хохотала, Первуша улыбался, потрескивали поленья, летели в ночное небо веселые рыжие искорки.
– А вот еще у нас в селе случай был...
– заливался соловьем Мокей, подкрепляясь настойкой.
Первуша слушал вполуха знакомые байки приятеля, поглядывая украдкой на Мыську. А ничего девка, красивая. Глазки карие, русы косы долгие, простенькими темными ленточками перехвачены, на концах кос - кисточки смешные, будто бы даже темнее, чем прочий волос.
"Будто беличьи", - подумал Первуша.
И фигурка у девки ладная, и румянец во всю щеку, не то что у этих, городских. Видал Первуша как-то раз столичных барышень - через их село знатный человек с дочерьми ехал. Обе бледные, аки с того света вернулись. Первуша сперва подумал - болеют чем, бедные. Сказал сестрам, а те - в смех, мол, положено так в городе - родной румянец сперва мукой запорошить, а уж сверху, если хочешь, можно и поддельный нарисовать...
Мыська зевнула, поежилась и плотнее закуталась в полушубок.
А эта не из зазнаек. На голове - платок простой, на ногах - лапоточки, да махонькие какие, будто игрушечные. Вот полушубок знатный - из добротного меху и пошит хорошо.
"А я бы ей и получше справил", - вдруг замечтал Первуша, - "из лисы. И сапожки бы непременно кожаные, чтобы как у городской. И платок понаряднее, и бусы красные..."
Мыська, словно взгляд на себе почувствовала. Подняла на Первушу глаза, улыбнулась - его сразу в жар и бросило, зароились в голове мысли...
"Куда разбежался", - одернул Первушу гаденький внутренний голосок - "Она, верно, богатого отца дочка. Такой поглядит на тебя, поглядит, да и пошлет...зайцев в дальний лес пересчитывать".
"А и пусть", - заперечил охотник сам себе.
– "Может, отец и богатый, да не больно-то дочку любит, я смотрю. За посох он, значит, дрожит, а как родное детище волкам на съедение послать - так это ничего".
"Может, от нелюбимой жены дочка-то, а нынче - и вовсе при мачехе живет", - пошла вразрез третья мысль, - "вон, и сестры не больно привечают. Стыдоба - вступиться за нее перед отцом не захотели! А я бы ее в обиду не дал".
– Ты зачем на меня так странно глядишь?
– шепнула Мыська Первуше.
– Я так... Я ничего...
– смутился тот.
– Извини, задумался чего-то.
– А-а-а...
– протянула девка, опустила ресницы, то ли насмешку спрятала, то ли застеснялась.
"Ты сперва у нее спроси, нужен ли ты ей, спаситель", - зазудел внутри головы все тот же противный голос - "Или забыл, как с Марьянкой получилось? Тоже спасать полез от ее пьяного братца. И всего-то - пару синяков ему поставил, а Марьянка с тобой потом и здороваться не желала. Верно говорят: свои собаки грызутся - чужая не лезь".