Н 5
Шрифт:
А сам Димка жестом указал в сторону, предложив пройтись.
Ника обернулась на машину, но все же двинулась вслед за доверенным подручным своего жениха.
– Все его люди знают, – подтвердил Димка. – Близкие.
– Он же несерьезно? Он же нас спасет? – Выпалила Ника свою главную надежду. – Он же не может указывать всему миру, в конце концов!
– Раньше Максим думал, что мир – это интернат, в котором он рос. Потом к этому миру добавилась пара километров в ту и другую сторону. Потом он увидел карту страны, и мир расширился. У него не было уроков, его никто не учил – не спрашивайте, как так получилось. Но и глобус он
– Но сейчас…
– Когда гнилая часть интерната взбунтовалась против него, он сжег его с ними внутри. – Жестко произнесли ей.
Ника стояла ошарашенная, словно огретая пыльным мешком.
– Было бы здорово, если бы у Максима появился повод не уничтожать этот мир.
Девушка через какое-то время осознала, что в тоне говорившего была искренняя просьба.
– Нашлось бы хоть что-нибудь, что удержало его от того, чтобы залить мир огнем. – Слабо улыбнулся Димка. – Потому что нам с этой планеты не сойти.
Запах табака от недокуренных и разломанных пополам сигарет боролся со снежной свежестью ветра, сквозящего с балкона через приоткрытую дверь и тонкую тюль штор. В гостиничном номере, часы на стене которого отражали десятый час ночи, царил полумрак и тягостное ощущение опоздания – той самой духовной разбитости, что следует за воодушевлением, уверенностью, легкой паникой и напряжением в попытке ухватиться за последние минуты.
Князь Черниговский зажег новую сигарету, посмотрел на тлеющую бумагу, концентрируясь на крошечных угольках, медленно угасающих без тяги. Разломал ее пополам и бросил в тяжелую хрустальную пепельницу. Он давно бы бросил с пагубной привычкой – как продавец товара, без которого уже не могли жить сотни людей, князя откровенно отвращало быть столь же зависимым. Но сам процесс, сам ритуал с тяжелой зажигалкой и лепестком огня его успокаивал. Отвлекал от защищенного телефона на столе, который не звонил уже более часа – что значило либо нерасторопность секретарей князя, обязанных скоммутировать его с иными землевладельцами империи. Либо же нежелание князей разговаривать с ним, Черниговским, лично.
Князь поднялся из-за стола и в очередной раз вышел на крошечный балкон. Его взгляд невольно опирался на княжеские высотки, видимые даже через ночь и снегопад, угадывал силуэты, подсказывал фамилии светлейших владельцев. Этому – звонили, этому… Сабуровым… Шахаевым… Кольцовым…
Из десяти необходимых согласий у него было только шесть. Шесть абсолютно подконтрольных ему князей, готовых подписаться под любым удобным ему документом и без звонка с личной просьбой. Оставалось уговорить пойти ему на встречу в такой малости, как человеческая жизнь незнакомого и не нужного им человека, еще четверых. Из семидесяти восьми населяющих империю князей.
Черниговский ощутил холод от невольно смятого и доведенного до ледышки комка снега, подобранного с перил. Отряхнул ладони от капель, оттер о полу пиджака и проследовал обратно в тепло номера. Под ногами легонько хлюпал нанесенный ранее внутрь и уже растаявший снег.
Семьдесят восемь – необъективное число, стоило отметить. Были там и те, кто на дух не переносил его, князя. Немалая часть осторожных принципиально не принимало чужую сторону и не шла на уступки даже в мелочах. А еще стоило вычесть затворников, тщеславных мерзавцев; абонентов, отдыхающих в удаленных местах планеты и возможное
Но четверо из условных тридцати, на кого можно было рассчитывать – это более чем хорошая выборка для того, чтобы раз и навсегда решить вопрос. Уж что, но понимание мести за разрушенную собственность обязано быть близко каждому из них – а решение выглядело изящным и где-то даже благородным. Ведь негоже пытать и обрекать на вечные страдания гражданина своей страны. А вот отщепенца, лишенного прав – вполне.
Еще было обещание подарков, уверения в почтении и мягкие намеки на ответные любезности, столь ценимые высшим светом – особенно от людей его уровня власти. Ну а если многозначительно проронить, что есть уже семь согласившихся – а двенадцатым станет дядя самого императора… Странно, что ему вообще пришлось звонить самому.
Но после десятка обескураживающих отказов, переданных референтами, пришлось вмешаться лично. Ничего не изменилось.
Три десятка отказов за витиеватыми фразами, показным и намеренным игнорированием сути просьбы и перенос разговора на более поздний срок. Черниговский тоже умел так играть словами, оттого не срывался на прямые вопросы, требуя четкого «да» и «нет» – ответ уже был дан в интонациях и полутонах чужого голоса. Оставалось только вежливо попрощаться, аккуратно положить телефон… И вновь ломать одну сигарету за другой.
Все, что происходило с ним в этот день, не могло быть случайным. Авторов же замысла подобной величины, способной влиять на князей, не следовало даже уточнять.
Его, Черниговского, оттесняли из большой политики. Ставили на место, наказывая вместо него виновника разрушения клановой башни. Делали это прямо сейчас, напоказ гневаясь и расточая улыбки в лице императорского дяди.
Мерзавец, согласившийся примкнуть двенадцатым – будто не знал, что не найдется даже восьмого. Патентованный интриган, своим обещанием втоптавший Черниговского еще глубже в яму, вырытую для него ими же самими.
Еще одна сигарета была размолота в прах под напряженными пальцами.
Эти сволочи специально сделали так, чтобы создать между ними конфликт. Они назначат Самойловым наказание – никто не спорит. Но князь был на сотню процентов уверен, что император оставит виновника живым.
И что получится в итоге? Башня разрушена. А мерзавец, ее разрушивший, ходит на свободе. Убить его – отразить сомнение в справедливости императора, оскорбить его суд и пренебречь решением. Да еще фактически надругаться над якобы «дружеской подсказкой» от Романа Глебовича, что бесспорно раструбит о беспомощности Черниговских, проваливших столь простой и очевидный вариант решения проблемы.
Оставить Самойлова в живых, смириться и забыть… Отстроить башню. Жить, как раньше.
Никто не пойдет за человеком, об которого прилюдно вытерли ноги, а он ничего не сделал.
Это и была политика – сделать так, чтобы скрежетал зубами в бессильной злобе, а тебе мог только улыбаться, благодаря за мудрость, которой так и не удалось воспользоваться.
По счастью, в играх на большой арене было множество обходных вариантов. Например, скрасть человечка до суда.
Раз лишить гражданства неведомо где прятавшегося Самойлова Максима не удалось, то оставался более прямолинейный вариант – задержать и похитить его отца по дороге в Кремль. Пытать и убить, предъявив светлому обществу жесткие и уверенные позиции Черниговских.