Н 5
Шрифт:
– Правда в том, – смотрел пристально на него бывший князь. – Что не важно, какие флаги развеваются над твоим городом и какой гимн ты поешь, когда маршируешь в строю. Правда в том, кто владеет предприятиями на твоей земле. Посмотри на Архангельск. Даже Юсуповы верят, что он принадлежит им, – зло усмехнулся Наумов.
Юноша медленно кивнул, принимая к сведению.
– Если сможешь, прости меня. – Выдохнул старый, уставший голос. – Если сможешь найти, за что. – Горько усмехнулся он.
– За кого. – Бесцветно произнес юноша до того, как в несколько шагов скрыться
Старик проводил кавалькаду из трех черных седанов. Поймал заинтересованный взгляд давешнего дельца и качнул головой, призывая подойти.
– Могилу обустроить, сделать ограду. Памятник заменить. Землю оформить в вечную аренду. Цветы менять каждые три дня. Денег не жалеть. – Диктовал он мужчине, с растущим энтузиазмом внимавшему каждому новому его слову. – Мне для моей внучки ничего не жалко.
– Такая потеря… – Скорбно соглашался делец, с энтузиазмом делая записи в блокнот. – Желаете нанять плакальщиц?
– Я озадачусь сам. Рыдать будут в другом месте.
При свете дня разрушения, вызванные отчаянием и яростью Шуйского-младшего выглядели куда драматичней. Рассеянное освещение облачного полдня только подчеркивало темный провал в разрушенной внешней стене больницы, протянувшийся на три этажа вверх и столько же в ширь; угрюмость выщербленных бетонных стен в два метра толщиной напоминали разрушенную при штурме стену, а чернота пятен после стихийных пожаров, давно уже потушенных, но оставивших на фасаде длинные росчерки, заставляли даже ко всему равнодушных москвичей задерживаться подле и задумчиво рассматривать поврежденное крыло давно знакомого здания.
– Газ взорвался, – убедительно объяснял зевакам старичок в неприметной куртке, фуражке и массивных очках.
И только если вглядеться повнимательней – узнаешь в нем замначальника безопасности здания, переодетого в гражданское. Подчиненные его тут же – поддакивают и делятся слухами с горожанами, создают вокруг себя группы людей, а потом показательно расходятся, прихватывая с собой людей чужих и лишних, невольно действующих как все. Пара сотрудников, тоже переодетых случайными прохожими, дают интервью местному телеканалу.
Для антуража и убедительности – пожарная машина возле здания. Там тоже готовы дать нужные комментарии – скучные и рутинные, которые забудутся за пару дней.
Из тех, кто действительно занят делом – меланхолично двигающийся экскаватор, сгребающий бетонные осколки. Он тут с самого утра – часа с пятого, когда я, испытывая неловкость от суетливой заботы Ники и ее же ощущения вины, тихонечко покинул здание через окно в предрассветный полумрак. Спать мне все равно не давали – ни Ника, ни экскаваторщик.
Парковку перед зданием предсказуемо эвакуировали, оттого представительный кортеж из семи машин, с двумя сигарообразными лимузинами был заметен издали. Княжеский же герб на номерах недвусмысленно давал понять, что в разрушенную внуком больницу прибыл лично патриарх рода – протрезвевший и оттого наверняка злой. Хотя поводов для головной боли хватало и без этого.
Внутрь охраняемого
Знакомый маршрут от входа не подвергся изменениям – все разрушения были в самом конце пути, в отдельном крыле для привилегированных лиц, которых в прошлую ночь было ровным счетом, как нас самих. Только случайных людей не попадалось ни единого – спешащих по своим делам пациентов, на бегу здоровающихся докторов. Зато были неслучайные.
Последний коридор плотно опекала охрана – через каждые пять шагов стены подпирали хмурые люди в костюмах без галстуков, с наброшенными на плечи расстегнутыми пальто. Я замедлил было шаг, почти остановившись перед первым, ожидая проверки по спискам или иных вопросов, когда все присутствующие встрепенулись, глянули в дальний конец коридора и слитно двинулись на выход, огибая меня по сторонам – будто бы не обращая внимания.
Я отступил в сторону, с интересом наблюдая за процессией. А затем и увидел того, с движения которого все началось.
Патриарх Шуйских выглядел мрачно, двигался с той раздраженной манерой, когда недовольство чеканится в каждом шаге, а взгляда исподлобья интуитивно пытаешься избежать. Оттого смотрел я на него – а он двигался прямо ко мне.
– Делай что угодно, но приведи его в порядок, – коротко произнес древний Шуйский, задержавшись рядом на мгновение.
Князь и свита покинули коридор, оставив тишину, непонимание и осторожное любопытство в адрес дальней двери коридора, оставленной приоткрытой.
Пока шел к двери, та тихонько приоткрылась, выпуская мужчину в халате врача, что-то осторожно и бережно к себе прижимающего двумя руками, пока носком ноги пытался закрыть дверь обратно. На проверку ценным грузом оказались пустые фигурные бутылки – пузатые и приземистые, с темной этикеткой, разящие приторно-сладким запахом меда и алкоголя. Или этот запах больше шел из приоткрытой дверной створки…
– Это – что? – Задержал я корпусом собиравшегося уходить мужчину.
Заглянул в его лицо, признал главврача – уставшего, явно не спавшего всю ночь и апатичного ко всему. В том числе и к преграде в виде меня – то, что ему задан вопрос, он осознавал несколько секунд.
– Медовуха. – Ответили мне и попытались обойти.
– Куда? – Заступил я дорогу.
– Приказано нести еще.
– И ты – несешь? – Позволил я раздражению пробиться в голосе.
Ладно – княжич, раз его так сильно ударила в голову потеря, что он полез в бутылку. Но этот-то чем думает.
– Он господин, – пожал врач плечами, скрывая взгляд. – Я не смею ослушаться.
В этот раз я не стал ему заступать дорогу, недоуменно тряхнув головой. А потом всерьез обеспокоившись.
В клане, где слово господина священно – даже деду и отцу не по чину запрещать и навязывать свою волю, если внук и сын признан главным.