На Багамах
Шрифт:
— То, что вы видите, — жульничество. Колумб предаст этих индейцев, отправит их на судах работорговцев на рудники Эспальолы.
— Вы думаете об истории, — смеется в ответ Беатрис, — а я — о том, как возбуждает голая грудь.
Желто–голубой «Конвэйр» отрывается от земли и набирает высоту над круизными лайнерами у Причала Принца Георга, пролетает над Райским островом и, забираясь все выше, заваливается к северо–востоку, прямо над бирюзовым морем. Фаустман и Беатрис сидят на последнем ряду, сразу за пульсирующими турбинами, и обсуждают, какие эпизоды можно вставить в сценарий,
— Мне хочется, чтобы действие происходило на Багамах, — говорит она.
— А смысл в чем? — спрашивает Фаустман.
— А смысл в том, чтобы слинять из этой глянцевой туристической хренотени, пока у меня не наступила передозировка от красот и восторгов коралловых рифов, которые вам так хочется спасти. Мой главный редактор каждый месяц вынуждает меня кропать столько хвалебной тошнотины о «Клубе Кариб», что и крокодил захлебнется.
— Нет, я имею в виду, о чем фильм будет?
— Может быть, что–нибудь историческое. Есть предложения?
Предложение у Фаустмана такое: начать с конкистадоров, они грабят деревушку, мужчин — в цепи, женщин насилуют. А следом — долгий план: на волнах в кильватере судна работорговцев покачиваются тела самоубийц, бросившихся с борта.
— Слишком трагично, — говорит ему Беатрис. — И слишком давно.
Фаустман размышляет о том, что в первой главе его книги о коралловых рифах рассказывается о медленном накоплении кальциево–карбонатных отложений, которые через целую уйму времени стали превышать три мили в толщину.
— А если начать с Пиратской Республики в Нассау?
— Если вы хотите предложить тех пиратов, которые своих жертв по доске над морем заставляли ходить, то это уже много раз показывали.
— Тогда, боюсь, идеи кончились, — признает Фаустман.
— Попробуйте свободные ассоциации. Вам известно, что кроме мужчин были еще и женщины–пираты?
— Нет. Я этого не знал.
— Как насчет пиратов–лесбиянок?
— Да, об этом я не подумал.
— Срывают с испанских грандов сапоги с бриджами и насилуют их рукоятками кортиков.
— Звучит довольно дико, — небрежно произносит Фаустман, точно ведет такие беседы постоянно.
— Это я вас расшевелить стараюсь. Что приходит вам в голову, когда я говорю: герцог и герцогиня?
— Виндзор и Уоллис. Они провели здесь все военные годы, когда он губернаторствовал на Багамах.
— Да забудьте вы о реальности хоть на минутку. Отдайтесь на волю волн.
— У меня мозг не так плывуч, как ваш.
— Представьте себе: герцог за руки и за ноги привязан к кровати в Доме Правительства. Спросите себя — что он делает в таком неудобном положении?
— Что он делает в таком неудобном положении?
Беатрис вздохнула.
— Он же в групповой оргии! С одной стороны — шофер, с другой — фрейлина, а деловая герцогиня всем заправляет. Приказывает всем, что делать и когда меняться партнерами.
— Похоже на порнографию.
— А мы стремимся к развлечениям для взрослых — но с концепцией. Смесь секса и истории.
— Вы имеете в виду — секс как история?
— Ну, наконец–то сообразили, — улыбается Беатрис.
Фаустман решает наилучшим образом воспользоваться такой оценкой, поскольку обзор его собственной личной жизни за последние шесть лет мало что дает. Жена ушла к ихтиологу, проворно делавшему карьеру в Скриппсе, и главными моментами у Фаустмана за эти годы были лихорадочная случка на лестнице с одной
Самолет уже начинает снижаться. По левому борту в иллюминатор уже видны белые крыши Испанских Колодцев, справа — тощая голень острова Течения, под ними — опасные на вид рифы.
— Если б мы летели дольше, в сценарий можно было бы побольше сцен вставить, — говорит Беатрис. — Например, что у герцогини есть любимое занятие: пока ее употребляет шофер, смотреть, как фрейлина обрабатывает герцога.
Фаустман, лишившись дара речи, не сводит глаз с ее упакованного в позолоту бедра, воображает развитие всевозможных сценариев и тихо радуется, что он сидит, а не стоит.
— А как вы отнесетесь к тому, что мы продолжим за выпивкой и обедом? — спрашивает он. — Выпьем в «Коувсайде», пообедаем в «Бэйвью»? А если захочется жареного — то в «Анжелике»?
За иллюминатором ослепительно сияют на солнце широкие песчаные отмели Северной Элевтеры, где Фаустман планировал устроить себе передышку от созерцания массового уничтожения кораллов рыбаками, вооруженными хлорной известью, где собирался ждать затаив дыхание, пока не появится, точно призрак в прозрачной, как джин, воде, рыба–лисица — тонкая на вид, словно блик солнца, который сама же и отражает. Тем не менее, то, о чем он мечтает сейчас, уже имеет мало общего с торпедообразными тенями, подплывающими к нему под покровом воды, захлестывающей отмели. Он видит себя и боттичеллиевскую Беатриче — в экстазе под простынями, в комнате, где душно от аромата розовых гибискусов.
— Великолепно, — отвечает Беатрис. — Я вам позвоню, как только доберусь до своих хозяев.
— Я остановился в одном из коттеджей на Виндсонг–Бич, — сообщает ей Фаустман.
Самолет приземляется под пронзительный визг колес, за которым следует рев обратного хода турбин. Подкатывая к желтому саманному зданию с облупившейся краской, которое служит здесь аэропортом, он проезжает мимо разграбленного остова «ДС-3», задравшего нос к небесам у самой рулежной дорожки, точно готового ко взлету.
Полицейский в темно–синих брюках с лампасами и безупречно–белой гимнастерке ставит штамп в паспорт Беатрис, а потом отмахивается: проходите. То же самое он проделывает с Фаустманом. Тот, не спуская глаз с ее волнообразной походки, плетется следом, точно вьючный мул. Выйдя из аэропорта на улицу, они забираются на заднее сиденье побитого «бьюика», и такси, подскакивая на ухабах, везет их милю по корявому асфальту к известняковым причалам, а там видавший виды катерок уже поджидает их и остальных путешественников. Вскоре бак начинает подбрасывать к небесам, и они мчатся через всю гавань к Данстертауну, разбрызгивая татуировки морской пены и таща за собой ослепительные длинные волны. Зыбь и рев пары навесных движков «Ямаха» не дают разговаривать. Фаустман наблюдает, как Беатрис подбрасывает вверх и швыряет вниз, точно она скачет на норовистой лошадке, и успокаивает бурю в собственной груди, воображая, как в морских глубинах размахивает своим веером Венера.