На цепи
Шрифт:
– Я за Нарву бился!
– И я!
– И я!
– Под Полтавой супостата бил.
– А я в Ингерманландию ходил с воеводой Шереметевым.
Откликнулись практически все преображенцы. Да и наши семеновцы, тоже готовые к любому развитию событий, стали вспоминать, где они воевали. И вот уже между солдатами двух элитных полков завязался разговор.
Ветераны вспоминали минувшие дни. Много оказалось тех, кто помнил Нарву. Как два лейб-гвардейских полка единственные не дрогнули и не побежали, а, стоя по колено в крови, отбивали атаки супостата. За что с тех пор по велению Петра оба полка носили красные чулки.
Мое
– Подумать, почти десять лет не виделись! – радовался старый солдат.
Ионыч все подпрыгивал вокруг Петро и всем с восторгом рассказывал, как тот его раненого вынес из боя, где-то под Полтавой. При этом по рассказам Ионыча, Петро в одиночку уконтрапупил целую гору врагов. Петро что-то смущенно и неразборчиво басил в ответ, но было ясно, что он тоже очень рад видеть Ионыча.
Я был доволен. Похоже, почти удалось предотвратить никому не нужную братскую стычку. Почти да не совсем.
Видя, как расслабляются его люди, как находят много общего с теми, кого должны были арестовать, Крынкин наливался гневом. Увидев это, я максимально вежливо воззвал к его разуму:
– Вот видите, Григорий Михайлович, оказывается почти все ваши и наши люди были в деле. О чем это говорит?
– О чем?
– О том, что если вы будете настаивать на нашем аресте, то скорей всего произойдет стычка. Потому что вы люди служилые, мы люди служилые, и у каждого свой приказ. Ни нам, ни вам этого не нужно.
– Ну почему вам не нужно, это понятно. Нас больше, и мы вас одолеем! И вы подчинитесь нам, - гордо заявил Крынкин.
Похоже, говорить с Крынкиным о том, что несмотря на сложившиеся обстоятельства, с обеих сторон свои, бесполезно. Кроме него самого и его выгоды для этого надутого индюка никого и ничего не существовало. Между тем я видел, что все больше преображенцев, поглядывают на своего командира, если не с осуждением, то с недоумением точно.
– Безусловно, Георгий Михайлович, вы нас одолеете. Но вам тоже этого не нужно, поручик. Подумайте сами. Узнает князь Репнин о том, что случилось с людьми, выполняющими его поручение и по чьей вине. Обязательно обратится к князю – кесарю. Его сиятельство так или иначе, но учредит следствие. И будете вы под следствием, поручик ходить не известно сколько. И не известно, чем еще закончится.
Крынкин задумался, обвел взглядом все, что происходит кругом, и спросил:
– И что вы предлагаете?
– Сначала ответьте, в чем суть отданного вам приказа?
– Мне предписано разобраться с обстоятельствами исчезновения экспедитора тайной канцелярии, выявить причастных и доставить их в Санкт-Петербург.
– То есть не именно нас, а причастных?
– Да. Но вы-то причастны. Я обнаружил вас на месте преступления. И должен вас доставить.
– Но мы ведь и сами туда направляемся, и как раз к князю – кесарю. Так что предлагаю вам просто отправиться вместе и не устраивать здесь побоище с неизвестными последствиями. Как вам такой вариант?
Крынкин задумался, оглядел нас еще раз. Его внимательный взгляд задержался на оружие каждого из нас. У меня был огромный соблазн снова залезть поручику в мозги, но я воздержался. Очень уж демаскирующими эффектами
– Хорошо, поехали.
После того как Крынкин оставил пост на месте гибели экспедитора, мы выехали. Нескольким, судя по их виду, наиболее опытным солдатам поручик шепотом отдал какие-то распоряжения. И мы тронулись в путь. Впереди ехала пятерка преображенцев, затем мы. Возле нас и после нас ехали остальные преображенцы. Замыкала процессию карета экспедитора, которой правил Янис.
Поручик всю дорогу ехал рядом с нами. И рука его лежала на эфесе.
Мы втроем ехали молча. Сергей ехал и что-то насвистывал. Я усиленно крутил головой, стараясь получить как можно больше впечатлений о новом для себя мире и времени.
Впрочем, ничего неожиданного для себя я не увидел. Песчаная дорога вилась через леса, в котором росли корабельные сосны. Иногда она выскакивала из леса, чтобы пробежать мимо каких-то небольших чем-то засаженных наделов. То там, то здесь среди этих полей виднелись крыши хуторов лифляндских крестьян. Иногда появлялись мызы – большие отдельно стоящие поместья. Впрочем, здесь их чаще называли хофами, что в переводе с немецкого вроде как двор.
Спустя полчаса, когда мы слегка отстали от Крынкина, Шереметьев незаметно толкнул меня вбок и указал глазами на наш походный порядок.
Приглядевшись к нему, я сам едва не выругался вслух от досады и удивления.
Несмотря на то что Крынкин произвел отрицательное впечатление, я не мог не оценить его действий как командира и выучку его солдат.
Он незаметно расставил своих людей так, чтобы пока мы ехали, рядом с двумя нашими людьми, находились как минимум трое его людей.
Казалось, преображенцы и семеновцы ехали и мирно беседовали, то и дело обмениваясь шутками и посмеиваясь. Но те несколько ветеранов, с которыми переговорил Крынкин, хоть вроде и участвовали в разговорах и посмеивались шуткам, но глаза их были жестки и внимательны. И руки они, как и поручик, держали на оружии.
Еще час спустя начало смеркаться, и стало ясно, что пора останавливаться на ночлег.
– Впереди скоро будет небольшой городок, а может и деревня, черт их разберет, там есть постоялый двор. Там и заночуем – сказал Крынкин и ускакал вперед.
Перед тем как войти в городок, мы ненадолго остановились за ближайшим холмом, чтобы солдаты могли привести себя в порядок.
Русская армия должна входить в города если не при полном параде, то в полном порядке. Тем более в местах, которые не так давно вернулись в Российскую Империю. С этим были согласны и Шереметьев, и Крынкин.
У солдат – преображенцев нашелся даже барабан. Поэтому к постоялому двору мы прибыли подтянутыми и под барабанную дробь.
Постоялый двор представлял собой средневековый двухэтажный дом с открытой галереей на втором этаже. Дом стоял посреди огромного двора. По периметру двора тянулись хозпостройки: каретные сараи, конюшни, летние кухни, кузницы, сеновалы.
На дворе сновали люди и стоял невообразимый шум, в котором ухо то и дело выхватывало звуки кующегося железа, шелест сгружаемого сена, ржанье лошадей, крики и ругань. Пахло соответствующе. Одновременно и готовящимся мясом, и горящим очагом, и еще чем-то вкусным. Но и навозные ароматы добавляли свою ноту.