На горах
Шрифт:
– Тоже читала я в книге госпожи Гион, – сказала Дуня. – Я бы, кажется, услыхавши такую песню, слушала ее не наслушалась.
– А все-таки она бы соблазнила тебя, – ответила Варенька, устремляя пристальный взор на Дуню. – Не забывай, милый друг, что ты еще пока язычница и что враг имеет над тобой полную власть. Он-то и вложит в твою душу нечистый помысел, он-то и скажет тебе, что «новая песня» – безумие… Но помни всегда, всегда помни, моя милая, желанная, что «безумное Божие премудрей человеческой мудрости». Что, если услышишь ты в собранье Божьих людей не тот напев, к которому привыкла в своих часовнях? Услышишь, что новые песни поются на голос мирских песен – хороводных, например, или таких, что пьяные мужики поют на гуляньях, либо крестьянские девки на посиделках, иной раз плясовую даже услышишь?
– Зачем же так петь? – в сильном смущенье
– Можно бы, – ответила Варенька. – Очень бы можно, ежели бы новую песню пели, как у вас, бездушные кимвалы бряцающие. Но ведь на раденьях людей Божьих не сами они поют, не своей волей, не своим хотеньем; дух, живущий в них, и слова песен, и напев им внушает… Опять-таки прежнее тебе скажу, не знаю уж в который раз, помни слова писания: «Безумное Божие премудрей человеческой мудрости…» Да, во всем, во всем у людей Божьих для языческого греховного мира тайна великая. Люди Божьи ежечасно славят творца, что дал им познать его тайны, – прибавила Варенька. – Утаил он тайны от премудрых и разумных, открыл младенцам своим неразумным!
– Какие же это песни? Ты знаешь какую-нибудь? – спросила Дуня.
– Знаю, но далеко не все, – ответила Варенька. – Песен много – на каждом почти собранье новая бывает, и не одна, а сколько дух святой захочет, столько и дает их. Ведь это не то что у язычников – по тысяче лет одно и то же поется. Прислушались, и в старых песнях смысла не понимают. А и те песни святы, потому что в свое время и они внушены были духом же святым. У Божьих людей новые песни поются по наитию духа, и никто не может навыкнуть петь эти песни, как сказано в писании… Но есть и старые песни, такие, что давно певались пророками и теперь по церквам и по вашим скитским часовням поются. Их тоже поют на собраньях люди, познавшие «тайну сокровенную».
– Если можно, Богом тебя прошу, Варенька, спой какую-нибудь новую песню, – просила Дуня, крепко сжимая Вареньку в объятьях.
Немножко призадумалась Варенька, сказала наконец:
– Изволь, так и быть, спою одну, но смотри, наблюдай за собой – не посеял бы враг соблазна в твоем сердце.
– Нет, Варенька, нет. Не мне, самому Богу поверь, что не соблазнюсь. Пой, Варенька, пой, – со страстным увлеченьем говорила Дуня. А сама так и млеет, так и дрожит всем телом.
Помолчала Варенька, потом ясным чистым голосом запела:
Бога человекам невозможно видети,На него ж не смеют чины ангельские взирати.– Да это и у нас поется, – сказала Дуня. – Напев только не тот. У нас этот тропарь поют на глас шестый.
Не слыхала Варенька слов Дуни. Громче и громче раздавалась ее песня в теплице под сенью длиннолистных пальм.
Тобою, пречиста, дева благодатна,К нам Господь явился в плоти человека.Люди не познали, что Бог с ними ходит,Над ним надругались – вины не сыскали,Все не знали в злобе, что тебе сказати,Рученьки пречисты велели связати,На тебя плевали, венец накладали,Отвели к Пилату, чтоб велел распяти,А ты, милосердый, терпеливый, агнец,Грех со всех снимаешь, к Отцу воздыхаешь:«Отпусти им, Отче, – творят, что не ведят».Благообразный Иосиф упросил ПилатаС древа тело сняти, пеленой обвити,На тебя глядевши, стал он слезы лити.И во гробе нове положил, покрывши,Зарыл тело в землю, камень положивши.– Это псальма, – сказала Дуня. – Не эту самую, а другие такие же у нас по скитам поют, не в часовне только, а в келарне, либо в келье у какой-нибудь матери, где девицы на поседки сбираются.
Не отвечала Варенька. Она уж пришла в восторг и, не слушая Дуни, продолжала:
Ныне наш Спаситель просит отпущенья;Плачем и рыдаем, на страды взираем —Сокати святый дух царствовать на землю!..Повелел Спаситель – вам, врагам, прощати,Пойдем445
Эта хлыстовская песня тоже принадлежит одному из участников общества Татариновой.
Пропев «новую песнь», Варенька склонилась на диванчик и долго оставалась в забытьи. Слезы орошали бледные ее ланиты. Молчала Дуня, перебирая складки передника, и она погрузилась в какое-то особенное состояние духа, не то забытье, не то дремоту… Когда наконец Варенька пришла в себя, она спросила у нее:
– А в собраниях ваших крестятся ли?
– Как же можно без креста? – чуть слышно, слабым голосом проговорила Варенька. – Но ты и тут, пожалуй, соблазнишься, увидавши, как Божьи люди крестятся, – прибавила она.
– Неужли щепотью? – тревожно спросила Дуня.
– Нет. Крестятся больше двумя перстами, но не одной рукой, а обеими, – отвечала Варенька.
– Как обеими руками? Да разве это можно? – вскликнула Дуня.
– А что такое значит крестное знаменье на молитве? Что такое значит самая молитва? – спросила Варенька.
– Кто ж не знает этого? – слегка улыбнувшись, молвила Дуня. – Молиться – значит молитвы читать, у Бога милости просить.
– Молитва – возношение души к Богу, – прервала ее Варенька. – Молитва – полет души от грешной земли к праведному небу, от юдоли плача к неприступному престолу Господню. Так али нет?
– Конечно, – тихо ответила Дуня.
– А крестное знаменье что значит в этом полете? – спросила Варенька.
– Не знаю, как тебе сказать… – в недоуменье ответила Дуня. – А как по-твоему?
– В полете к небу, в паренье к огнезрачному престолу творца крестное знаменье крылья означает, – сказала Варенька.
– Да, и я, не помню, где-то об этом читала, – сказала Дуня. – Не в тех книгах, что Марья Ивановна советовала читать, а в отеческих… В «Цветнике» в каком-то или в «Торжественнике» – не припомню. Еще бывши в скиту, читала об этом.
– Ну хорошо, – молвила Варенька. – А где ж ты видала, чтобы птица летала одним крылом? Понимаешь теперь, почему Божьи люди крестятся обеими руками?
Призадумалась Дуня. После короткого молчанья спросила она:
– Когда ж я увижу все это?
– Скоро, – молвила Варенька. – Твердо ли только решилась вступить на путь праведных?
– Целый год об этом только и думаю, – с увлеченьем ответила Дуня. – Сердцем жажду, душой алчу, умом горю, внутреннее чувство устремляет меня к исканию истины, – говорила она языком знакомых ей мистических книг.