На исходе лета
Шрифт:
Песнопение становится ниже и громче, и послушники ощущают, как тонут в его звуке, а луч света придвигается к самой кромке озера. Когда первый солнечный зайчик, отразившись от воды, падает на Скалу, Господин произносит первое слово; и в то утро Середины Лета его сказала Хенбейн:
— Начнем.
Никто, кроме прошедших обряд сидимов, не поймет страха, возбуждения и ужаса, охватывающего послушников в этот момент: «Начнем!».
Теперь все их жизни висят на волоске; к окончанию дня чья-нибудь неминуемо закончится, многие же действительно начнут жизнь заново — измененную, вырванную из когтей самого тяжелого из всех ритуалов Слова.
Когда Хенбейн в тот июньский день произнесла команду,
Яркость луча только подчеркивала темноту грота, лишь на Скале играли зайчики отраженного света. Скала останется такой еще несколько часов, пока путь луча через озеро не завершится и луч не упадет на саму Скалу, а потом поднимется туда, откуда пришел, — в ночную тьму. Но к тому времени много молодых кротов, ныне загипнотизированных светом, утонут, будут мертвы и больше не увидят света. Это и есть — или было — величайшей иронией кротовьего мира: кроты Слова празднуют Середину Лета днем, в то время как кроты Камня осуществляют свой ритуал, когда вернется ночь. Но пока… пройдем через страшный обычай Слова…
?
Хенбейн по-прежнему восседала на каменном выступе в дальнем конце грота. Высокая пещера позади нее вела туда, куда запрещалось входить сидимам, — там покоились останки прежних Господ Слова. Их тела давно уже превратились в сталагмиты, скрывшись под известняковыми корками, образованными капающей с потолка водой, которая потом струйками стекала вниз по невидимым расселинам, питая огромное озеро.
Через одну из таких расселин, узкую, темную, куда не ступала лапа крота, кротовьи годы назад Мэйуид увел Сликит, и оба унесли по тогда еще безымянному детенышу Хенбейн, рожденным ею от Триффана, которые впоследствии станут Уорфом и Хеабелл. Побег стал возможен благодаря благоговейному трепету, что испытывали сидимы перед этим местом, и неохоте, с которой они выполняли приказ Хенбейн догнать и убить беглецов.
Что же касается тех пяти сидимов, подчинившихся приказу, то ни один из них не вернулся назад, заблудившись в темноте. Возможно, они утонули в страшных Клоаках, куда засасывает неосторожных путников. Кроме того, вернские тоннели нередко затопляются, и кроты гибнут там. Предполагалось, что Мэйуид, Сликит и кротята тоже погибли там, и никто не верил в их спасение, кроме Хенбейн, не терявшей надежды, что ее детеныши уцелели.
Не раз Хенбейн оглядывалась назад, на пещеру с причудливо искаженными, словно оплывшими фигурами прежних Господ Слова, и ее взгляд останавливался на последнем из умерших — Руне, убитом ею отце. Его тело уже покрылось коркой и затвердело в поблескивающих кристаллах известняка; черные когти приобрели молочную белизну; спина бросала отблеск на стоящую сзади гротескно искривленную столетиями фигуру какого-то Господина, рыльце которого неестественно удлинилось, и с него капала вода. Позади уходил в темноту самый большой из питающих озеро тоннелей. Содрогнувшись, Хенбейн отвернулась и стала наблюдать за началом обряда.
Любой посвященный сразу заметил бы, что рядом с каждым Хранителем теснились прикрепленные к нему послушники. Кроме самой Хенбейн, среди остальных кротов выделялись четверо, занявшие место непосредственно под возвышением, где стояла она: Терц, Клаудер, Мэллис и Люцерн.
Таков был леденящий кровь авторитет Двенадцатого Хранителя, что Терца заметили бы в любое время и в любом окружении; но в тот день во время обряда он выделялся
Его большое худое тело было настолько неподвижно, что иные кроты приглядывались, жив ли он вообще: об ном говорили лишь открытые внимательные глаза да едва уловимое дыхание. Чуть пониже Терца, справа, стоял Клаудер, уже вполне сформировавшийся крот с безжалостным взглядом; его физическая сила была очевидной и грозной. Слева от Двенадцатого Хранителя стояла молодая кротиха — Мэллис, его дочь. Многие пробивались вперед, чтобы посмотреть на нее. Сходство было несомненным: голова и тело такие же худые и темные, как у отца, и те же глаза. Хотя ростом она уступала Терцу и Клаудеру, нечто в ее глазах и челюстях предостерегало крота от того, чтобы встать у нее на пути, тем более в ту Середину Лета, поскольку, как и остальные, она боялась и страх делал ее миловидные черты злобными.
Последним в этом квартете был Люцерн, занявший особо привилегированное место позади и выше Терца, ближе всех к своей матери Хенбейн. Самым пугающим в Люцерне было бесстрашие, с которым он встречал близящийся обряд. Его черные глаза смотрели с вызывающей самоуверенностью. Люцерн не был похож на крота, который может потерпеть неудачу.
Собравшись вместе, эти четверо представляли собой могучий заслон, стоящий перед Хенбейн; их можно было принять за телохранителей Госпожи Слова — или за конвоиров, что, как многие знали, в данном случае более соответствовало действительности.
Мало кто верил, что Хенбейн излечилась от безумия, поразившего ее в начале июня, и Верн полнился слухами, что эти четверо во главе с Терцем или самим Люцерном выходили ее для нынешнего обряда, и только для него. Потом… как знать. В сущности, она уже выполнила свою задачу. Люцерн вполне способен заменить Хенбейн и занять ее место; Терца, своего наставника, он сделает вторым по могуществу во всем кротовьем мире. Если Люцерн так решит, никто не станет возражать: этот сидим будет более сильным Господином, чем нынешняя больная Хенбейн.
Немало было и других слухов, особенно о Мэллис, о том, как Люцерн с Клаудером пользовались ею — с ее согласия, и даже еще более гнусных: как она и ее собственный отец, Терц… Но мало кто из присутствующих осмеливался долго смотреть на нее. Мэллис словно чувствовала чужие взгляды и обращала на любопытствующих свои прищуренные глаза, оставляя у крота ощущение, что он отмечен для будущей мести, если вызвал ее неудовольствие. В Мэллис было что-то от прельстительной властности Хенбейн, но ничего от ее странного очарования. Однако теперь… все стало ничем перед реальностью надвигающегося обряда.
— Начнем! — сказала Хенбейн, и, когда эхо ее короткого приказа затихло в гулкой вышине, вперед вышел Первый Хранитель.
Это был старый худой крот со сморщенным рыльцем, сохранивший, однако, величие. Подойдя к воде, он обернулся и дал знак послушнику, чтобы тот приблизился к нему. Из рядов выступил молодой крот. Хранитель затянул гимн, обозначивший начало обряда Середины Лета. Его голос, холодный и удивительно мощный для такого возраста, вызвал устрашающее эхо отдаленной Скалы. Казалось, свет затрепетал вокруг старого крота, а черная вода озера отхлынула в самые темные уголки грота.
Первый Хранитель замолк и огляделся, стоя передними лапами в воде. Он посмотрел на крота, замершего перед ним опустив рыльце у самого края озера.
— Поскольку сей крот был допущен к знаниям Слова, — произнес Хранитель, — пусть он возблагодарит Слово за его милость и с благодарностью примет суд в холодных водах его справедливости. Если Слово сочтет тебя достойным, значит, ты будешь жить, если нет — ты умрешь и отправишься в Клоаки, чтобы в вечных и справедливых муках каяться в своих ошибках. Благодарен ли ты за свой жребий?