На исходе ночи

Калугин Алексей Александрович

– Призраки существуют только в его воображении, – ответил он, добросовестно стараясь, чтобы в интонациях голоса не скрипел сарказм.

– Призраков видит не только он один, – едва заметно прищурилась Мейт.

– Ну, что поделаешь, – вроде как с сожалением махнул ложкой Ири. – В стране полно страдающих галлюцинациями идиотов.

Снова крик. Долгий, протяжный, переходящий в хрип, он просачивался сквозь щели в досках пола, растворялся в воздухе, бился под потолком, прилипал к коже. Резь в глазах.

– Прекрати! – Мейт кричала, пытаясь своим бессмысленным, ни на что не направленным воплем заглушить стоны несчастного, терзаемого

призраками человека. – Остановись!

Облизнув ложку, Ири отвел в сторону руку, в которой держал сей нужный и в определенном смысле значимый для него инструмент, и удивленно посмотрел на девушку.

Взгляды сидевших за столом пересеклись. Искры не возникло, но Ири почувствовал себя неуютно, а Мейт почудилось, что в комнате вдруг сделалось прохладно, будто сквозняком потянуло, и она зябко передернула плечами.

Язык Ири еще раз скользнул по блестящей выпуклой поверхности ложки.

– Выпусти его, – предложил ка-митар.

Ложку Ше-Рамшо держал у лица, и Мейт не было видно его губ. Быть может, он усмехался? Или презрительно кривил свои тонкие, чуть синеватые, как будто он и впрямь замерз, губы?

Широким взмахом руки Мейт сбросила со стола две свечи и пустую тарелку. Упав на пол, одна свеча сразу же потухла, другая какое-то время еще выдавливала из себя слабые голубоватые язычки пламени, которые почти мгновенно превращались в причудливо извивающиеся струйки невесомого серого дыма.

Ше-Рамшо легонько постукивал ложкой по краю тарелки из толстого огнеупорного стекла.

– Ну так что?

– Прошло уже три малых цикла. – Мейт смотрела не на Ири, а на сброшенную со стола свечу, пытаясь понять, стало ли в комнате темнее после того, как она погасла?

– Так, – согласно наклонил голову Ше-Рамшо.

Из-под упавшей на лицо пряди волос Мейт бросила быстрый взгляд в сторону ка-митара.

– Что, если он уже сошел с ума?

– С чего бы вдруг? – усмехнулся Ше-Рамшо.

– Призраки.

Ири задумчиво провел двумя пальцами по заросшему щетиной подбородку – с тех пор, как они приехали сюда, Ше-Рамшо не брился.

– Не думаю, – медленно, как будто размышляя вслух, произнес он. – Если он видит то, чего на самом деле не существует, если его сознание порождает чудовищ, в которых сам он верит, значит, он уже ненормален. – Ири устало вздохнул, наклонил голову и прикрыл глаза ладонью, словно ему мешал яркий свет. А в комнате всего-то восемь свечей – четыре по углам, три на столе остались да еще одна на колченогой тумбочке, неловко привалившейся к стене. – Они все безумны. – Голос Ше-Рамшо, ставший другим, звучал тихо, слова вываливались изо рта невнятными комками, а временами Мейт казалось, что она слышит хруст крошащегося стекла. – Безумны от рождения. И если мы хотим выжить, то должны пережить их, всех тех, кто родился до наступления Ночи. – Ири поднял голову. Взгляд его, устремленный на Мейт, был тусклым, почти бесцветным, похожим на пятно серой акварельной краски, размытое водой. Или на рассеивающийся дымок от фитиля потухшей свечки. – Ты представляешь, что будет твориться, когда наступит День?

– Что?

Мейт вдруг испугалась, что звук ее голоса выведет ка-митара из себя. А еще она подумала, помнит ли Ше-Рамшо о том, что был ка-митаром? А еще – как это ка-митар может перестать быть ка-митаром? Это ведь не служба и не место работы, которое всегда можно сменить. Это все равно как если бы она вдруг решила, что не

желает быть женщиной. Притвориться мужчиной она, быть может, и сумеет, но при этом все равно останется женщиной. Так что же? Что происходит с ка-митаром, переставшим быть самим собой?

Ше-Рамшо поднялся со своего места, медленно обошел стол, встал позади Мейт и положил руки ей на плечи. Наклонился. Мейт показалось, что спина у нее одеревенела. Она как будто удара ножом в спину ждала.

– На смену призракам Ночи явятся призраки Дня, – тихо, полушепотом произнес Ше-Рамшо.

Дыхание его скользило по щеке Мейт. Девушка чувствовала запах пищи из его рта – той, что он только что ел. Запах был так же неприятен, как и вид еды в тарелке Ири, когда он превращал ее в бесформенное, не имеющее названия месиво.

– Они придут, вот увидишь. – Пальцы Ше-Рамшо сдавили плечи Мейт. Девушке было больно, но она боялась показать это. – Явятся, как только взойдет солнце. Ты меня слушаешь?

– Да, – судорожно дернула головой Мейт.

– Это хорошо. – Хватка пальцев на плечах Мейт слегка ослабла. – Хорошо, – еще раз повторил Ири. – Потому что мало кто понимает, что происходит. Единицы. Ну, может быть, десятки. Не больше. Правительство в неведении. Палата государственных размышлений, ва-цитик – все знают о призраках Ночи, но никто не думает о тех, что явятся с наступлением Дня. – Ири ногой пододвинул табурет и сел на него. Теперь он смотрел на девушку сбоку и немного снизу. – Понимаешь, Мейт, когда наступит День, призраки Ночи исчезнут, растворятся в лучах солнца. Ну, может быть, иногда, где-нибудь в темном закутке кто-нибудь и наткнется на одного из них. Но что он увидит? Жалкое существо, ищущее мрак, в надежде выжить. Зато наши души – твою, мою, души всех тех, кто родился Ночью, – начнут терзать призраки Дня. Почему?… – Ше-Рамшо схватил Мейт за запястье и сильно дернул. – Ты не хочешь спросить меня, почему?

– Почему? – выдавила из себя Мейт.

– Потому что тогда уже нам придется отвечать за то, что мы делали Ночью. – Ири хохотнул, довольно глупо, надо сказать. – Нам за все придется ответить, если только мы заранее не позаботимся о своей безопасности. Хочешь света, Мейт?

– Что?

Мейт старалась не смотреть в сторону державшего ее за руку Ше-Рамшо. Она не боялась – ей было противно. Общение с Ири вызывало такое же физическое отвращение, как наблюдение за человеком, поедающим собственные испражнения. Мейт давно подозревала, что у Ири в мозгах жуки-короеды ходы проели, но даже представить себе не могла, что все настолько плохо. Ири, если еще и не свихнулся окончательно, был близок к черте, которую лучше не преступать. Вот так.

– Ты хочешь увидеть дневной свет?

– Да, конечно.

– Но ты ведь понимаешь, что ничто в жизни не бывает просто так. Я хотел сказать, задаром. За все приходится платить. – Ше-Рамшо потер сложенные щепотью пальцы, словно ощупывая новенькие, хрустящие, пахнущие краской денежные купюры.

– Я не понимаю. – Произнося эти слова, Мейт наклонила голову так, что подбородок уперся в грудь.

– Ах! – с показной досадой цокнул языком Ше-Рамшо. – Как хочется остаться чистой и невинной! Но не получится, Мейт. Ты слышишь? – Ше-Рамшо стукнул каблуком по полу. – Слышишь? – Еще один удар – и протяжный крик запертого в погребе пленника. Тонкие губы Ири растянулись в усмешке – довольной и скабрезной одновременно. – Ну что, слышишь теперь?