На колесах
Шрифт:
Еще на балансовой комиссии в Тольятти Никифоров сорвался, и странно, что его пощадили. Он просил дать ему специалистов, и тут же услышал простой вопрос: "А как же вы без специалистов ремонтируете?" Ответил: "Мы продаем запчасти вместе со стоимостью ремонта". "Заказчик, выходит, платит за несделанный ремонт?
– усмехнулся заместитель начальника управления Маслюк. Ты это хотел сказать?" Он как бы коснулся Никифорова чем-то острым, предупредил, чтобы тот придержал язык, поправился, пока не поздно, но Никифоров его не услышал. Несоответствие между бедой, которая гнула его, и холодной деловитостью комиссии, которая должна была определить, в силах ли он поднять то, в чем она была бессильна
И они же, комиссия, возмущаясь, стали спасать его, как только поняли, что обмануты мальчишеским самооговором. Да и кого бы они сейчас назначили вместо него? Дали отсрочку до конца года, чтобы он попытался взять план или чтобы они смогли подыскать замену. И выговор тоже дали. Ревизоры уехали вполне удовлетворенными. Дело, начатое кое-как, уже само поддерживало себя. Даже самого Никифорова это открытие поразило. То, что он знал - учебные часы в автоклассе, обязательное обучение второй специальности, преодоление страха перед автомобилем, инженерные дипломы мастеров, - было просто и не объясняло тайны превращения. А тайна была!..
С этими мыслями Никифоров дошагал до своего кабинета и там увидел плачущую Лиду. Ее лицо, всегда бледное и поэтому как бы просвечивающее, и теперь было бледным, на нем выделялся красный рот. Она говорила, а между веками и белками накапливалась прозрачная влага, выливалась из внутренних углов глаз, капала на темный стол. Девушка вытирала капли рукавом зеленой хлопчатобумажной куртки, испачканной засохшей краской.
– Успокойся, Лида, - сказал Никифоров.
– Ну, успокойся.
– Он схватил ее вот здесь.
– Она дотронулась до тою места, где нагрудный карман поднимался холмом.
– Она вырывалась, а он смеялся, как зверь. Я схватила растворитель, чтобы плеснуть ему в глаза, тогда он выругался, как зверь, и отошел. Лучше я сяду в тюрьму, только терпеть уже сил нет.
– Успокойся, Лида, - повторил Никифоров.
– Все будет хорошо, я тебе обещаю, - но в голосе, он чувствовал, не было уверенности, лишь тоска и растерянность.
Он вызвал мастера-маляра по селекторной связи.
– Я пойду, Александр Константинович. Не хочу его видеть.
– Иди, Лида. Все будет хорошо.
Никифоров вышел вслед за ней и еще увидел в коридоре перед лестницей ее невысокую фигуру в мешковатом костюме и ясно ощутил досаду. Он знал, что скажет про случившееся Журков. Можно и не идти к главному инженеру, не морочить друг другу голову подвигами этого хулигана, у которого тем не менее золотые руки: он, единственный в районе мастер, умел красить автомобили на одном дыхании.
– А чего думать?
– сказал Журков.
– Гнать надо.
– Как гнать, если он корифей в своем деле? У девчонок до сих пор краска ложится "шагреневой кожей".
– И будет ложиться! Он никогда их не научит, - хмуро сказал Журков. Его твердая нижняя губа крепко заперла рот.
– Давай рассуждать как руководители, - сказал Никифоров.
– Угу.
– Что "угу"?
– Я пока рассуждаю, - буркнул Журков.
– Если б не рассуждал,
– Лето да осень, вот и конец года, - сказал Никифоров.
– Я помню.
III
Сварщик Слава, молодой парень с круглым лицом и почти незаметными усиками, рассказывал:
– Он говорит, что кадров у него нет. "Все вы, - говорит, из казармы купца Ранетова, каждый сам по себе". А я говорю: "Я с Урала приехал, у нас казармы не было. У нас еще с Петра Первого демидовские заводы". "Все равно, - говорит, - все это самодеятельность, а до настоящего производства, как в Турине, на "Фиате", нам как до Киева раку ползти: кадров у меня нет, что прикажешь делать?" Так он говорит, а я стою. Меня до работы не допустили, потому что ко мне дружок армейский приехал, и мы того... капитально. Сам не знаю, чего он от меня хотел. Маляра-то они шуганули, но то маляр, а сварного найти на мое место, сам знаешь, проще простою. Тут он мне и говорит: "Слава, он незаменимый маляр, а ты заменимый, ты средний, как большинство, не могу же я уволить большинство?"
Слава удивленно замолчал и поворошил длинные волосы.
Бригадир Филимонов слушал, улыбался неопределенной бесхитростной улыбкой, но глаза не улыбались. Он был небольшого роста, с маленькими руками, и одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что Филимонов принадлежит к той неистовой породе людей, с которыми трудно сладить одной силой. Несколько минут назад они вместе со Славой откатили от стенда разбитую (без крыши и стекол, с пустым моторным отсеком) машину и теперь курили, несмотря на строгий запрет курить в автоцентре. Неподалеку ацетиленовой горелкой срезали металлический сгусток того, что было задней частью новенького "универсала"; синяя с белой сердцевиной струя легко прожигала тонкое железо, оставляя за собой пузырчатый малиновый рубец, который быстро покрывался сине-черной окалиной.
– А что ж раньше не хотел рассказать?
– спросил Филимонов.
– Я уж думал, он тебе крепко врезал.
– Да нет...
– ответил Слава.
– В том-то и дело.
– В чем, в чем дело?
– поморщился Филимонов.
– Что-то тянут резину с этой крышей. Пора принести, а то до перерыва ни одной стойки не сварю. Пойти, что ль, подогнать?
– Взял тебя голыми руками, вот ты и молчишь. Нету ее, этой разницы между им и тобой, он не хочет, чтобы она была, а до тебя не доходит, как без этой разницы. Тут-то он тебя и взял. И не тебя одного.
– Выходит, тебя тоже?
– Может, и так. Не люблю суперменов, не к добру пошла мода на показуху. А он хилый, голосок дрожит, рубаха на шее болтается, но я вижу - в нем хребет есть.
– Был у нас в части один из Донбасса, кожа да кости, а старички его не задевали... Вообще, конечно, с ним работать можно, ничего не скажешь. Губочев вот его боится, ну прямо смех берет.
– Ты приглядись-ка лучше: Губочев всех боится. С чего бы человеку всех бояться?
– Это не мое дело. Что-то крышу не несут, заснули, что ли... А правда, говорят, что ревизия неспроста была?
– Беда, что такие, как он, никогда не защищаются. Им кажется, раз у них руки чистые, значит, все кругом идеальные. Что там ревизия! Ему бы дорожить своим положением, самую малость бояться всякой мрази, тогда будет надежное дело.
– А разве есть, кто не боится?
– спросил Слава.
– Легок на помине, - сказал Филимонов, и его глаза улыбнулись. К ним шел Никифоров.
– Здорово, мужики.
– Директор пожал им руки, поглядел на красный "универсал".
– Сейчас крыша будет.