На Лене-реке
Шрифт:
Очевидно, они о чем-то спорили. Говорил почти все время Джерготов, часто жестикулируя, что очень удивило Саргылану, так как обычно Иннокентий Аммосович изъяснялся очень неторопливо и степенно, с некоторой даже нарочитой солидностью. Наконец собеседник Джерготова взглянул на часы, сказал что-то, и оба, дойдя до угла улицы, стали пересекать ее, приближаясь к ступеням подъезда, на которых стояла Саргылана. Когда они почти поравнялись с нею, Саргылана хотела окликнуть Иннокентия Аммосовича, но в это время его спутник, заметив Саргылану, окинул ее острым оценивающим взглядом и, сделав несколько шагов, оглянулся и еще раз скользнул по ней глазами.
Настроение у Саргыланы
Ей совсем не хотелось в мыслях возвращаться к наглому незнакомцу, но в то же время смущало, что общего с ним у Иннокентия Аммосовича. И она решила, что при удобном случае спросит у него об этом.
Ей пришлось еще раз увидеть неприятного незнакомца. Миновав площадь Восстания, она свернула в переулок и почти столкнулась с Джерготовым и высоким в сером костюме. К ее удивлению, Иннокентий Аммосович очень смутился, хотя и попытался это скрыть, обратившись с улыбкой к Саргылане:
— Поздно, поздно ты сегодня возвращаешься, Саргылана… А я вот встретил старого знакомого. Только что вышел…
— Я уже, кажется, имел удовольствие вас видеть, — перебил Джерготова незнакомец, снимая шляпу и кланяясь Саргылане. — Вы стояли на ступенях у выхода из метро, когда мы проходили по площади.
При этом на его чисто выбритом, с тонкими строгими чертами лице не было и следа того выражения, с которым он оглядел ее там, на площади. Улыбался он приветливо и учтиво.
— Я стояла там, — подтвердила Саргылана, — но я не видела, когда проходил Иннокентий Аммосович.
Было стыдно признаться, что заметила, как оглядел ее спутник Джерготова.
— Я скоро вернусь, — сказал Иннокентий Аммосович, отпуская ее кивком головы, — предупреди остальных, чтобы не отлучались. Возможно, сегодня пойдем в театр.
Высокий с коротким поклоном приподнял шляпу, и оба скрылись в соседнем переулке. Саргылана медленно пошла домой, удивленная и недоумевающая.
Иннокентий Аммосович вернулся к семи часам с билетами в Театр оперетты. Ребята, как по команде, ощупали подбородки и побежали все трое в парикмахерскую. Подруга Саргыланы, Дуся Карпова, быстро раздобыла утюг и занялась выходным платьем.
— Тебе нужен утюг? — спросила она Саргылану.
— Нет, — ответила Саргылана, — мне нездоровится, в театр я не пойду.
Все уговоры Дуси были безуспешны, она искренне огорчилась. Иннокентий Аммосович тоже был заметно недоволен, но ничего не сказал, хотя в болезнь Саргыланы не поверил.
Саргылана и не была больна. Ей просто хотелось посидеть за дневником. Так она объясняла себе свое желание остаться дома, хотя истинная причина заключалась в том, что Саргылану встревожило странное знакомство Иннокентия Аммосовича. Она не могла забыть, как Джерготов, всегда такой самодовольно-степенный, смутился ее. Были же у него для этого какие-то причины.
После ухода товарищей Саргылана еще некоторое время полежала на койке, у нее действительно заболела голова, затем достала тетрадочку в клеенчатом переплете и, все еще лежа, стала перечитывать свои московские заметки.
«17 мая. Сегодняшний день самый счастливый в моей жизни. Я в Москве. Спасибо, большое спасибо Татьяне Петровне и Андрею Николаевичу. Сама не знаю, почему я такая счастливая. Все ко мне так хорошо относятся. Вот и Иннокентий Аммосович тоже. Он ко всем нам хорошо относится, но ко мне особенно. Дуся сказала… (дальше две строки густо зачеркнуты). Москва гораздо
20 мая. Два дня меня водили по всем цехам фабрики. Вот это фабрика! Каждый цех больше всего нашего завода. Цехи показывал такой славный старичок из отдела подготовки кадров. Когда он говорил, что я из Приленска, все очень удивлялись. Я буду работать в третьем рантовом цехе. Начальник цеха тоже женщина. Она очень хорошо приняла меня, и я вспомнила Татьяну Петровну. Работать буду в бригаде Лены Кораблевой. Она немного старше меня, а работает на фабрике уже четыре года.
22 мая. Сегодня работала полную смену. Норму выполнила. Норма здесь выше, чем у нас. Лена меня похвалила. Мы с ней уже подружились. И с Настей Сафоновой тоже. С Настей мы работаем рядом, и она всегда старается мне помочь. У Насти есть друг — Коля, очень красивый. Работает в соседнем цехе монтером. Он три раза заходил сегодня в наш цех. Это нехорошо. Федя никогда не мешал мне работать.
25 мая. Кончилась наша дружба с Настей. А ведь я ни в чем не виновата. Как я жалею, что пошла в парк…»
Саргылана улыбнулась, вспомнив эту злосчастную прогулку. Теперь-то можно улыбаться. А тогда впору было плакать…
Под выходной уговорились поехать в парк. Лена, Настя и Коля зашли за Саргыланой и ее товарищами. Поехали в Сокольники. Сперва все было так хорошо. А потом Коля начал откровенно ухаживать за Саргыланой. Он просто не отходил от нее ни на шаг. Настя расстроилась и ушла. Ушла втихомолку; ее уход даже заметили не сразу. Вечер был испорчен. Лена и та расстроилась.
Два дня Саргылана молча переживала незаслуженную обиду, потом решилась и поговорила с Настей по душам. Коля перестал заходить в цех. Пошатнувшаяся дружба была восстановлена.
Вот и все. Ах, Настя, Настя! — и Саргылана снова улыбнулась… Знала бы она, сколько огорчений принесет ей в недалеком будущем эта прогулка, — не улыбалась бы. Но откуда было ей знать…
«Почти неделю ничего не записывала, совсем обленилась», — укорила себя Саргылана и поднялась с постели. Надо было занести в тетрадку сегодняшнее странное происшествие. Но когда Саргылана стала обдумывать, как записать, ее снова охватило то же неприятное чувство, которое она испытала под настойчивым взглядом незнакомца в сером костюме.
— Буду я еще тетрадку из-за него марать! — с сердцем произнесла она, спрятав дневник в чемодан.
Начальник третьего рантового цеха Матрена Михайловна Торопова с большим интересом следила за работой Саргыланы. Матрену Михайловну радовало, что «эта чернавка», как она про себя окрестила приленскую гостью, так быстро освоилась с цехом, машиной, новыми условиями работы. Старая производственница, Матрена Михайловна знала, что на каждом предприятии, даже в каждом цехе, если там уже сложился устойчивый коллектив, есть нечто свое, особенное, присущее данному коллективу, есть свои традиции, свой дух.
И успех новичка в значительной, даже решающей мере определяется его способностью постигнуть этот дух коллектива.
«Эта чернавка» поразительно быстро влилась в коллектив. Конечно, в немалой степени этому способствовала и заботливая товарищеская помощь Лены Кораблевой и Насти Сафоновой и внимание, проявленное самой Матреной Михайловной, но главным все же было упорное стремление Саргыланы воспринять все новое, лучшее, увидеть и вобрать это новое, ее цепкая способность примечать и перенимать самые совершенные приемы работы.