На Лене-реке
Шрифт:
— Может быть, мне лучше в другое время зайти?
— Что вы, что вы, — всполошилась Елизавета Юрьевна. — Ждет вас. Узнает, что были, да ушли, обоим нам достанется. Я и сама вижу, — она улыбнулась, — когда он на людях, ему и болеть легче.
Она встала, подошла к книжному шкафу, достала стопку журналов и положила их перед Андреем.
— Поскучайте немного за журналами. А меня, пожалуйста, извините. У меня контрольная вчера в классе была, еще целая кипа тетрадей не проверена. А завтра надо оценки выставлять.
Она села за маленький столик в углу комнаты, надела очки, придавшие ее простому и доброму лицу строгий вид, и углубилась
Андрей перелистал несколько журналов и еще раз внимательно оглядел комнату. Его удивило обилие картин, развешанных по стенам. Андрей не был знатоком живописи, но все же почувствовал, что картины — в большинстве своем якутские пейзажи — писаны одной рукой.
Картины ему понравились, особенно одна, изображавшая ледоход на Лене. Художнику удалось ощутимо передать стремительность движения ледяного потока.
Андрей поднялся и подошел ближе, желая узнать имя художника. В углу картины легкими мелкими штрихами было обозначено: «Е. Ерем.».
Андрей оглянулся на сидящую за тетрадями Елизавету Юрьевну. Неужели это она?
Она заметила его взгляд.
— Заинтересовались картинами? А ведь, верно, не плохо? — спросила Елизавета Юрьевна.
«Нет, не она», — понял Андрей и спросил:
— Кто писал эти картины?
— Катя. Племянница Василия Егоровича. Учится в художественном училище. В этом году кончает. Мне очень нравятся ее работы. Я говорю «талант», а Василий Егорович сердится: «Не перехваливай, не кружи девке голову».
Елизавета Юрьевна хотела еще что-то сказать, но в это время дверь, ведущая в кабинет Еремеева, раскрылась и оттуда вышел учтиво улыбающийся Джерготов.
Проводив Джерготова, Елизавета Юрьевна прошла в кабинет и тут же вернулась.
— Заходите, пожалуйста, — пригласила она Андрея.
Еремеев стоял посреди комнаты в длинном стеганом полосатом халате.
— Пришлось тебе поскучать, извини, пожалуйста.
— Я любовался картинами, — сказал Андрей.
— Картинами, — с удовольствием повторил Еремеев. — А славно нарисовано, — он покосился на дверь. — Не услыхала бы Елизавета Юрьевна, а то совсем захвалит девку. А перехвалить всегда хуже, чем недохвалить. Не так ли, директор?
Еремеев был в хорошем настроении.
— Догадался, зачем потревожил тебя?
— Нет, — ответил Андрей.
— Как же так! Должен знать, раз начальство вызывает, значит ругать будет.
— Так ведь не знаю еще, за что, — улыбнулся Андрей.
— Знаешь. Четыре места на всю областную партийную организацию выделили. Два отдали городу, притом одно специально для тебя. Сам за тебя ходатайствовал на бюро. А ты что? «Не же-ла-ю», — Еремеев произнес это слово врастяжку, по слогам и строго посмотрел на Андрея.
— Василий Егорович, — начал Андрей.
— Что «Василий Егорович», оправдываться будешь?
— …Прошу выслушать меня. Я сам об этом не один год мечтаю. Но вот все так сложилось.
И Андрей снова рассказал о веселом конвейере. Еремеев с большим интересом выслушал Андрея, по когда тот кончил, спросил:
— И это все?
Андрей почувствовал, что от Еремеева, как от отца, нельзя ничего скрывать. Он достал письмо Ольги, оно всегда было при нем, и подал его Еремееву. Василий Егорович прочитал письмо и внимательным, потеплевшим взглядом посмотрел на Андрея.
— Я написал «приезжай», а сам уеду. Видите, как все сложилось.
Еремеев поднялся из кресла, прошелся несколько раз по комнате, подошел к столу, достал
— Был у меня сегодня разговор о тебе. С твоим начальником управления. Раскипятился, как чайник на углях. «Не могу отпустить! Завод! Программа!»
Ну, с тем проще было разговаривать. Пришлось приказать. А вот с тобой… сложнее. Тебе приказывать не буду. Выслушай мой совет. О заводских делах говорить не хочу. Тут все ясно. На заводе ты нужен. Знаем тебе цену как работнику. Но учить надо работников, а не бездельников. Это тоже ясно… О делах личных… — он снова внимательно посмотрел на Андрея, — тут можно кое-что переменить. Ты поедешь к ней, а не она к тебе. Чем это хуже?
— Она уже, наверное, направлена сюда на работу, — перебил его Андрей.
— И ты, надеюсь, вернешься сюда на работу. Вывод — надо быстрее ехать, чтобы застать ее там. Отпустим тебя пораньше. Дадим отпуск. Проведешь его в Москве.
Еремеев остановился, как бы давая возможность Андрею возразить на его доводы. Но Андрей промолчал.
— Учиться обязательно надо, — заговорил снова Еремеев. — Всем и всегда. Вам, молодым, наука легче досталась, поэтому вы не так цените возможность учиться. А я читать научился на двадцать третьем году жизни. Ее отец, — он показал рукой в сторону комнаты, где сидела Елизавета Юрьевна, — научил меня читать. И еще многому научил. Ты на двадцать третьем году, наверное, институт кончил, а я читать учился. И научился. Сейчас вот, — он положил руку на журнал, — «Вопросы философии» читаю, да и не только читаю, но и позволяю себе с некоторыми статьями не соглашаться. Ясно? И раз мы с тобой разговорились по душам, раскрою я тебе некоторые свои соображения. Вижу я тебя, Андрей Николаевич, партийным работником. Есть у тебя нужные качества: принципиальность, смелость и — что я в тебе особенно ценю — уважение к рабочему человеку, вера в его творческие способности и умение заботиться о людях… И все это я говорю к тому, что надо тебе учиться. А теперь, поскольку разногласия ликвидированы, пойдем выпьем чайку на мировую. Елизавета Юрьевна, наверно, управилась с тетрадями.
Еремеев легкой, совсем не стариковской походкой вышел в гостиную.
Андрей почувствовал, Еремеев искренне рад тому, что сумел убедить его, и подумал, какое огромное сердце надо иметь человеку, чтобы так участливо вникать во все и большие и даже самые малые вопросы.
— Больше ко мне сегодня никто не придет, — сказал Еремеев, возвращаясь в кабинет, — так что уж ты поскучай с нами, стариками. Прошу к столу.
Но скучать Андрею не пришлось. Напротив, для него это был интереснейший вечер. Елизавета Юрьевна, узнав, что он родился в Приленске и что отец его политический ссыльный Николай Трофимович Перов, вспомнила, что слышала о нем от своего отца.
— Помнится, в бумагах отца есть письма Николая Трофимовича. Я поищу их для вас, — сказала она Андрею. — А может быть, я его и видела. К отцу часто приезжали политические из города.
Андрей, потерявший отца в раннем детстве, смутно помнил его и знал о нем только по рассказам матери. И вот перед ним человек, который видел его отца, может быть, разговаривал с ним… Это глубоко взволновало Андрея.
— Не пришлось твоему отцу дожить до революции, — вздохнул Василий Егорович, — а то повоевали бы вместе… Трудное было время, а вспомнить есть что. Видишь, какой я теперь штатский старичок, а ведь боевой парень был. Верно, Елизавета Юрьевна?