На линии огня
Шрифт:
Гандермэн взглянул на меня и ухмыльнулся:
– Чувствуешь себя крутым, а?
Он знал, почему я так поступил: чтобы доказать себе и, возможно, ему, что не стану сносить всякие вольности от его шавок. Гандермэна развеселил мой поступок, а я ничего не имел против этого, поскольку кое-что о нем знал.
– Не крутым, – отозвался я, – а вот малость обиженным – это да.
Он засмеялся и повернулся к оставшемуся охраннику:
– Скажи Раулю, пусть приготовит бифштексы. Три, есть будем здесь... Лапочка, ты выглядишь шикарно, – обратился он к Марджи и, обвив здоровенной ручищей за талию, привлек ее к себе. – Давай за нами, Пол, сейчас сварганим выпивку.
Я вошел следом за ними в кабинет. Шествуя впереди, они выглядели как трогательная влюбленная парочка. Я
Но убивать было уже поздно, даже слишком поздно. Был такой момент два с половиной года назад, когда я мог и даже должен был выстрелить в него – не обязательно в сердце, а просто в ногу или плечо, чтобы он упал. Иногда, просыпаясь, я думаю о том случае. Но теперь слишком поздно. Для меня. Другое дело для него. Не сомневаюсь, что время от времени его ночные мысли тоже кружат вокруг этого. И однажды он должен принять решение. А пока мы ходим в дружках, и чуть не закадычных.
Я смотрел, как он шел к передвижному бару, чтобы приготовить нам выпивку – двести шестьдесят пять фунтов живого веса и почти никакого жира. Карл выглядел потрясающе в белом обеденном пиджаке, не сравнить с тем, каким я его увидел впервые в затерявшейся в горах сторожке Северной Каролины. Тогда он был облачен в одеяние, которое, по замыслу торговца платьем, полностью отвечало идее охотничьего костюма, – в шерстяной красно-черный плед. Это мужчина-то с его габаритами. Но, надо признать, смотрелся здорово. Уж за оленя его никак нельзя было принять, именно такую цель, видимо, и преследовал этот маскарад.
Никогда не знаешь, кого можешь встретить в охотничьем пристанище типа той сторожки. Там может оказаться серьезный охотник-спортсмен или два таких, которым не терпится водрузить на стену своей гостиной, увешанной оружием, очередной трофей – звериную голову. Могут оказаться и несколько идиотов вроде меня, которым не терпится обновить амуницию и испытать оружие. Встречаются чудаки, которые забираются туда просто для того, чтобы пообщаться пару недель с природой. Вот только в толк не возьму, почему это всегда связано с тем, что бритву они оставляют дома? И затем, конечно, всегда находятся любители приложиться к бутылочке, для которых выезд на охоту без спиртного просто немыслим. Они скорее забудут взять с собою ружья, чем ящик с горячительными напитками.
Не думаю, что у кого-либо вызовет удивление, если я скажу, что Карл Гандермэн и две шестерки, которых он прихватил с собой ради компании и для защиты, как раз подпадали под последнюю категорию. Когда я прибыл, они закатили грандиозный скандал из-за ограничений в Северной Каролине по поводу спиртного, как будто владелец охотничьей сторожки был ответствен за принятие законов. И следующие два дня были куда более обеспокоены проблемой восполнения своих быстро убывающих запасов выпивки, чем вопросами охоты. Лишь решив ее, начали сетовать на недостаток живности, в которую можно пострелять, то бишь на то, что тревожило всех нас. Егеря делали все, на что только были способны, с собаками и без них, но вся дичь, которую они находили, неизменно скрывалась в направлении Теннесси, и нам не удавалось даже
Вообще-то я не большой поклонник организованной охоты. Для меня самый приемлемый способ добыть известную мне дичь – это углубиться в глушь одному или с одним, но не больше, испытанным компаньоном – и стрелять в нее на слух или навскидку. А вот сидеть поздней осенью на обдуваемом всеми ветрами гребне горы рядом с каким-то незнакомцем слева от меня, держащим палец на спусковом крючке, и другим таким же – справа, ожидая, когда кто-то еще выгонит прямо на нас нечто подлежащее стрельбе, – нет, по моим меркам, это удовольствие ниже среднего.
Однако в тот раз была особая ситуация и охота на зверя, с которым прежде я никогда не сталкивался. Ради этого я откладывал пенни на дорогу и даже пожертвовал неделей учебы в юридической школе. Мы собрались не на оленя, хотя сезон был открыт, и никто не дал бы уйти самцу, если бы он появился. Нашей целью был необычный зверь, известный как русский вепрь, прошу не путать с одичавшей свиньей, которую нередко можно встретить на юге. Русский вепрь – это кабан, завезенный из Европы и прижившийся только в одном небольшом горном уголке Северной Америки, настоящий кабан, со щетиной, клыками и свирепостью, восходящей к доисторическим временам.
Он, возможно, единственный дикий зверь на континенте, который, дай ему волю, сам набрасывается на человека. Именно это, как объяснил мне Карл Гандермэн в нашей беседе тет-а-тет, и стало причиной его приезда туда. По его словам, какой это к черту спорт – скосить мощным ружьем, словно косой, безответного оленя, мирного черного медведя или медведя-гризли, которых практически нигде не осталось, кроме как на Аляске? И кому захочется переться в такую даль ради половика из медвежьей шкуры? Он, Карл Гандермэн, не любит стрелять в то, что не сопротивляется, вот почему и считал охоту пижонством, пока кто-то не рассказал ему об этих злобных и свирепых русских свиньях...
Я слушал эту его муру с вариациями в течение нескольких дней. Лично я не считаю охоту состязанием между зверем и человеком. Для меня это тест на мастерство, как гольф или боулинг. Если я чисто выполню работу – значит, победил, если наломаю дров – останусь в проигрыше, даже если подфартит завладеть трофеем. Для меня охота – это ловкость в обращении с оружием вкупе с умением читать следы, знанием повадок зверей и прочих премудростей. Иными словами, увлекательная игра, ничего больше. Я понимаю, что многие добрые и хорошие люди считают такое отношение жестоким и бессердечным, коли на карту поставлена жизнь живого существа. Так за чем же дело стало, господа? Прекратите есть мясо животных, убитых для вас на бойнях, и я тогда тоже перестану стрелять зверей ради собственного удовольствия. Просто хочу сделать ясным для всех, что я охочусь не для того, чтобы рисковать своей жизнью. Есть много способов погибнуть и без того, чтобы выискивать для этой цели новые, в чем я убедился за время службы в армии. Но если Карл Гандермэн, с крупнокалиберным ружьем в здоровенных ручищах и вдохновляемый парами виски, чувствует, что сумеет доказать всем нам, а главным образом свинье, свое мужество, то чего ради мне обращать его в свою веру?
Нетрудно догадаться, что судьба сыграла со мной злую шутку, сделав нас партнерами. Выбор был не мой и определенно не его, просто так сложились обстоятельства. Я всегда был сильным и крепким на ногу ходоком, а Гандермэн, несмотря на то что почти не просыхал, оказался в нашей компании еще одним таким, кроме меня, кто мог на равных потягаться с проводниками. Более слабые особи нашей группы, включая двух шестерок-телохранителей Карла и одного старого джентльмена с плохим сердцем, находили себе места в нижних частях гор, где нам выпадало охотиться, в то время как Гандермэн и я неизменно, в силу естественного отбора, оказывались на самом верху. Он просто не мог позволить, чтобы его перешагали два каких-то «мумитроля», как он величал наших проводников, или, того хуже, какой-то чертов студентишка колледжа. Я же лез наверх из-за того, что в силу своего охотничьего опыта отлично знал: чем выше, тем больше шансов найти добычу.