На пристани
Шрифт:
— Далее Клюквинки не случалось.
— Ну-у, это всего лишь средина Кети. Ах, какая река наша, Кеть! Красавица река, правда? Особенно весной. Хотя я люблю ее во все времена года. Но более всех речек и рек люблю я свою родную речку Кедровку. До Усть-Озерного доберешься, Кеть на Катайгу повернет, а мне на северо-восток, на Кедровку. Там несколько маленьких речушек сливается вместе — Озерная, Кедровка, Ломоватая, Маль-Кас. Слившись, впадают в Кеть. Так вот Кедровка — моя родина. Название одно чего стоит?! А Ломоватая! А Маль-Кас!
— Судя по всему, вы медсестра либо учительница. Учительница, да?
— Учительница, вы угадали. И мама моя учительницей была,
— По делам, да.
— От нашей областной газеты?
— Нет, сам по себе.
— Я читала ваши публикации в газете. Заметки про Обь, они в трех номерах печатались, верно? И вот это, где обо всем понемногу. О том, как вы очки дочери ремонтировали. Мне понравилось. И не только мне. О заметках много говорили. Но вы так редко печатаетесь в газете. В этом году, кажется, ничего не было. Почему?
— Это не моя вина. От редакции зависит.
— Что, трудно печататься?
— Вообще трудно печататься. А в своей газете, пожалуй, труднее всего.
— Вот как? Странно. А что же так?
— Весь материал, все чувства необходимо вместить в пять-шесть страниц текста, а иначе не примут — таковы требования. Да и эти шесть страниц пока опубликуют… Сократят обязательно, подправят, а то и фразу какую-нибудь от себя вставят, красней из-за нее потом перед читателями.
— Да-а… А вот рассказ ваш, памяти Юрия Казакова. Там еще сноска была, что рассказ печатается в сокращении. И много сократили?
— Все правильно, сноска была. Знал, что сократят, но заранее согласился с этим. Рассказ журнальный, для еженедельника великоват, хотя и в еженедельнике могли бы опубликовать его полностью, если бы захотели. На меня так подействовало известие о смерти Казакова, что я, горюя, очень скоро написал рассказ. Поскорее хотел увидеть его опубликованным, потому и предложил еженедельнику. Месяца через три рассказ напечатали.
— Чувствуется, что вы переживали.
— До сих пор тоскую. Никого так жалко не было, как Казакова.
— Вы так и не познакомились с ним, не поговорили?
— Самое обидное, что нет. Не встречал ни разу. Все надеялся, что когда-нибудь сведут же нас дороги — познакомлюсь, поговорю…
— А как вы впервые натолкнулись на него как на писателя?
— Жил я в то время на окраине Новосибирска, на западной окраине его, в бараке. Лет шестнадцать или семнадцать было мне. Однажды сидел в комнате барачной, никого, кроме меня, не было. Взял, включил приемник. А приемник старый, небольшой, послевоенного выпуска. Но работал чисто. Кажется, «АРЗ» назывался. На тумбочке он стоял, в углу возле окна. Включил, слышу, рассказ передают. А я читать любил с малых лет. Начало рассказа пропустил, потому не знал, что за рассказ, чей. Но слушать было интересно. Десятиклассники там, парень и девушка дружили, и так все хорошо было у них. Один раз поехали они зимой за город, к тетке парня. Поздний морозный вечер, лес, небо звездное, а они идут к электричке…
А потом девушка оставила парня, вышла замуж. Вот уезжает она с мужем на Север и просит своего бывшего друга проводить их. И он приходит на вокзал. В этом месте я разволновался до слез. Возраст был такой, как у героев рассказа в дни их дружбы. Передача закончилась. Диктор объявил, что читали рассказ Юрия Казакова
С того дня запомнилась фамилия, стал искать книги его, читать. Год за годом открывал для себя и других писателей, на время увлекался, остывал, забывал. Многих, кого читал, скажем, не без некоторого интереса лет пятнадцать-двадцать назад, сейчас не могу читать. Вот уж и сам стал литератором, десять лет пишу. Что-то из названного мне самому не написать, но как читателя это уже не устраивает. А Казаков был всегда рядом, и чем старше становился возрастом я, тем ближе и дороже был он мне. Из всех пишущих ныне для меня он самый настоящий.
— Знаете, со мной происходит то же самое, что и с вами. Многих современных писателей читаю с трудом, хотя по профессии своей я обязана это делать. И не просто читать, а еще и объяснять ценность и значение прочитанного ученикам. Так это порой сложно. Но Казаков мой писатель. Был и есть. Почему и подошла к вам. Вы не обиделись на меня за резкость суждений?
— Ничуть не оскорбило меня ваше признание, что многих читать трудно, а ведь надо что-то говорить ученикам. Это не резкость суждений. Так оно и должно быть, на мой взгляд. Я и сам во многом сомневаюсь. И в литературных именах.
— С годами все дальше отходишь к старой литературе. К классике.
— Ну если вы в вашем возрасте отходите, то я давно уже отошел.
— После вашего рассказа в еженедельнике перечитала «Северный дневник». Господи, думаю, ведь это же документальная книга. Очерки, по сути. А читаешь будто что ни на есть самую художественную.
— Так и я читал ее.
— Изложено просто. До удивления. Обыкновенные слова, какими мы говорим. Но вот он как-то расставляет их и… получается проза. Да какая! Кажется, сядь сама и тут же напишешь нечто подобное.
— Это признак первый высокого дара — простота изложения. Но это обманчивая простота, она многих сбивает с толку, молодых особенно. За этой простотой кроется тяжелая работа. Читателю виден один результат работы, а все отходы — опилки, стружки, обломки вне его зрения. Так оно и должно быть. У настоящих так оно и есть. Когда вижу, как автор строит фразу, читать его неинтересно. Но если не понимаю, как написана фраза при всей ее простоте, как написан абзац, страница, вся книга, как, скажем, у того же Казакова или у еще более высоких — Лермонтова, Чехова, Бунина, — если не могу сообразить, откуда что берется, тут и начинается мое читательское и профессиональное удивление. Значит, это высший результат. Так вот мыслю я, так сужу. Таково мое твердое убеждение.
— Помните, в «Северном дневнике» есть глава о мужестве писателя?
— Еще бы.
— Никто так не написал о состоянии писателя, а он написал.
— Да, глава прекрасная.
— После смерти его сразу издали три больших сборника. Видели?
— Один есть у меня.
— «Осень в дубовых лесах» или…
— «Осень в дубовых лесах».
— Ой, как я радовалась, что купила. Случайно совершенно. Поехала в районное село, иду по улице, смотрю — книги с лотка продают. Одна женщина крутит в руках Казакова, а я стою за спиной ее, сердце замирает. Думаю, хоть бы положила. Только опустила она книгу на лоток, я тут же перехватила. Прочла все заново, частью рассказы подзабылись. Вечерами читала, в тишине. Ме-едленно, перебирая слова, строки. Как из родника пила. Мне подумалось, что многие не понимают еще, какой это был писатель. Рассказ «Во сне ты горько плакал» мог написать человек лишь с абсолютной талантливостью, как, впрочем, и другие рассказы. Вы согласитесь со мною?