На родине
Шрифт:
— Здравствуйте! — отчеканит она каждому входящему гостю, всегда с сияющими радостью глазами и с улыбкой. — Прошу садиться, вот здесь, подальше от окна, тут дует. Вчера Иван Иванович посидел тут, потом целый вечер жаловался, что зуб ноет.
Гость или гостья сядет. Она не смигнет с него: так и смотрит, не нужно ли ему чего, пуще всего, не ушел бы он, не соскучился бы.
— Марья Андреевна принимает? Не помешал ли я? — спросит тот.
— Нет, нет: подождите чуточку — она сейчас, сейчас будет! Она теперь в буфете, по хозяйству, повар пришел. Она заказывает, что обедать сегодня... и бранит его... — добавляет
— Бранит? За что?
— Вчера столько петрушки в суп навалил, что есть нельзя...
Гость смеется.
— Право. Вы не верите? Вот спросите Сонечку, когда придет: точно мухи в тарелке плавают!
Гость опять смеется. И она тоже. Ей весело, что она умеет занимать.
— Это вы на серой лошади приехали? Какая большая! — продолжает она, глядя в окно. — Ах, кажется, Наталья Николаевна подъехала: вон ее карета, вы видите?
— Да, вижу, — говорит гость.
— Надо встретить ее в зале! — И бежит с сияющим лицом встречать гостью, как родную мать. Та, слегка кивнув ей, заговаривает с гостем, а она удаляется в свой угол и берет вышивание.
— Что Марья Андреевна: занята? — спрашивает гостья.
— С поваром бранится: сейчас придет, — говорит гость.
— Вы почем знаете?
— Да вот кто сказывал! — Он указывает на Чучу. Оба смеются, и Чуча тоже.
Входит Марья Андреевна. «Здравствуйте, здравствуйте!» и т. д.
— Мы мешаем вам: вы по хозяйству... — говорит гостья.
— Кто вам сказывал?
— Чуча говорит, что вы повара бранили... Ах, эти повара!
Марья Андреевна смотрит на них вопросительно.
— Петрушки много в суп наклал! — шутит гость.
Лицо Углицкой свирепеет.
— Подите к Сонечке в комнату! — резко командует она Чуче.
Та, бросив вышиванье, быстро уходит, приложив дорогой ладони к вискам. «Ах, ах, что это я наделала!» — и рассказывает Сонечке. Та вечером расскажет мне — и мы в уголку весело хихикаем. Бедная Чуча!
Еще ее немного вышколили, стараясь преподать несколько тем для занятия гостей, а то она прежде доходила до геркулесовых столбов в деле нескромности. Однажды какая-то значительная губернская дама застала ее в сильном, непривычном для нее волнении. На вопрос гостьи, дома ли Марья Андреевна, принимает ли, Чуча, после обычной, неизменной широкой улыбки и вопросов о здоровье, о том, прошел ли «родимчик» у маленькой и т. д., на вопрос гостьи, что делают их превосходительства, внезапно приложила ладони к вискам и заахала.
— Ах, ах, не знаю!.. Что у нас делается — ах, что делается...
— Что, что такое? — удерживая дыханье, спрашивала любопытная гостья.
— Ах, ах, не могу... не спрашивайте!
— Да говорите, милая, я никому не скажу, никому... никому...
Чуча, чтоб занять гостью, боясь, что она, пожалуй, рассердится и уедет, начала рассказывать жестокую семейную сцену между Углицким и женой. «Лев Михайлович так рассердились, так кричали... ужас, ужас!.. — шепчет она. — У Марьи Андреевны сделалась истерика... Лев Михайлович кричали, что лучше застрелиться... Сонечка заперлась у себя в комнате, плакала... ах!..»
— Да из-за чего, из-за чего? Говорите скорей! — настаивала гостья.
— Еще вчера... — начала было Чуча и прикусила язык. В дверях явилась сама Марья Андреевна. Она из-за портьеры слышала кое-что из разговора
Чуча отчаянно приложила ладони к вискам и стремглав бросилась домой. «Ax, ax, — твердила она дорогой, — что я наделала!»
Ее воротили из ссылки не прежде как через месяц, дав ей нагоняй и подробную инструкцию, как и чем занимать гостей.
Когда никого не было около Углицкой, Чуча должна была сидеть в комнате около нее. Губернаторша зевнет, и она зевнет, подставит скамеечку.
— Почитайте, Чуча, вон из той книги, что в спальне. — Чуча почитает, но и тут перепутает слова, не там делает ударения, где надо. «Однажды (мне рассказывала Софья Львовна) maman попросила ее почитать путешествие какого-то иеромонаха по святым местам. Архиерей прислал. Она и читает в одной главе: «сей ядовитый подлец...» Я из своей комнаты слышу голос maman: «Ах, какая гадость! Какие выражения! Вы, Чуча, должны были пропустить. Сонечка, послушай, какая гадость!» Я посмотрела в книгу, а там сказано: «сей ядовитый ползец»: это говорилось про скорпиона».
Чуча исполняла какие-нибудь несложные поручения: сказать что-нибудь горничной, принести из другой комнаты ту или другую вещь, пойти в кабинет к Углицкому, передать что-нибудь или просто посмотреть, кто там у него. Если же пошлют ее, например, в лавку, да дадут два-три поручения, купить то, отрезать аршин такой-то материи, заехать к портнихе и т. п., она наполовину перепутает, наполовину забудет.
Впрочем, с ней, кроме этих временных ссылок домой «на антониеву пищу», обходились ласково, гуманно и шутили над ней весело, не оскорбляя ее. И прислуга обращалась к ней, правда, без особой услужливости, но учтиво. Углицкий, если не для чего другого, то ради хорошего тона, не допустил бы диких нравов в доме.
Но он подшучивал над ней беспрестанно и смешил на ее счет других, но так безобидно, что та первая отвечала на его шутки своей широкой улыбкой. Только однажды она как будто сконфузилась, когда Углицкий спросил меня при ней: «Вам Чуча ничего не рассказывала о просвирке».
— Нет, о какой просвирке?
— Расскажите ему, Чуча...
— Ах, ах, Лев Михайлович!.. — заахала Чуча, приложив ладони к вискам, и поспешила спрятаться в угол гостиной, к камину, за экран. Марья Андреевна с насмешливой улыбкой смотрела на нее. Софья Львовна тоже покраснела от удовольствия. В это время Углицкого позвали в кабинет. Приехал гость. Губернаторша ушла одеваться и позвала Чучу с собой. Мы остались с Сонечкой.
— Какая это просвирка? — спросил я, — расскажите, Софья Львовна.
Дело вот в чем. Губернаторше за обедней в соборе подносилась просвира, которую она передавала в руки Лине или Чуче, обычно сопровождавшим ее в церковь. Эти просвирки приносились домой и благоговейно употреблялись на другой день, натощак. Иногда же отдавались по дороге какой-нибудь бедной женщине или старику, ребенку, на кого укажет губернаторша, кто ей казался жалок, голоден. Однажды в дождливую погоду, садясь на паперти с дочерью в карету, Углицкая передала просвирку, за отсутствием Лины, Чуче, чтобы она, по дороге пешком домой, отдала просвиру какому-нибудь нищему или нищей да спросила бы прежде, не ели ли они что-нибудь утром, так как просвирка освященная.