На самых дальних...
Шрифт:
По коридору провели команду японцев — наверно, на хозработы. Земцев слышал их реплики, смех. «Неплохо им здесь живется, — подумал он, — казенное содержание, трехразовое питание, как в санатории, и даже курево, три папиросы в день. А тут даже позавтракать некогда».
Режим для «гостей» в подразделении вполне демократичный. Японцы, которые периодически здесь содержатся, пока идет следствие, как правило, проходят по делам как свидетели, за исключением тех запутанных случаев, когда в преступлении замешана вся команда. Потом их отпускают домой. Наш закон к ним гуманен. Считается, что команда непричастна к действиям шкипера и начальника лова, которые планируют рейс и место промысла, хотя все они, без сомнения, знают, когда улов берется
Хозработы в подразделении в основном связаны с обслуживанием самих же задержанных: истопить баню, приготовить еду, заготовить топливо, ну и, конечно, порядок на территории. Здесь действует принцип очередности, но чаще японцы сами просят дать им работу, а если ее нет, то придумать: рыбаки — народ работящий, без дела сидеть не привыкли.
Работают японцы дружно, весело, любо-дорого посмотреть. С шуткой, смехом, как у нас водится, и так же, как у нас, дружно кричат: «Раз-два, взяли! Еще раз…» Только звучит это у них по-другому: «Ай-са, ой-са!..» Вчера Мияке из команды «Эйхо-мару» буквально взмолился: мол, господин начальник, капитана, моя работать хочет, разреши, буду камни перетаскивать с одного места на другое, вон сколько на берегу камней. «Зачем это тебе, Мияке?» — Земцев ему. «Как зачем? Руки без работы сохнут…»
Земцев посмотрел в окно. Группа японцев, среди них плотный коренастый Мияке, с корзинами в руках в сопровождении часового спускалась по тропинке к пирсу. Пошли на разгрузку, топливо привезли.
Пронзительно рявкнул зуммер. Земцев даже вздрогнул от неожиданности. «Надо убавить звук, — подумал он, снимая трубку, — все нет времени…»
— Дмитрий Алексеевич, — говорил Громовой, — ты не забыл, что сегодня передача?
— Если честно, то забыл. Столько раз переносили…
— Погода. Ну вот что, делать нечего, Логунов в больнице, без тебя не обойтись. В тринадцать ноль-ноль на пирсе, форма одежды — выходная.
Все одно к одному, подумал Земцев, все как будто сговорились сегодня растащить по минутам его время. Это уж так водится. «Закон подлости», — сказал бы Боря.
Он посмотрел на часы и нажал кнопку звонка. Появился часовой.
— Камукаи Масахико из команды «Дзуйсё-мару» ко мне!
7
КАМУКАИ МАСАХИКО. 1952 года рождения, префектура Аомори, г. Мисава, беспартийный, 13 классов, холост, не судим.
«Я родился в семье крестьян, 6 лет назад окончил школу и поехал в Токио, где год работал рабочим на заводе. Затем приехал в Нэмуро и поступил работать матросом. Плавал на шхунах «Кацура-мару-8» и «Тайё-мару». В семье нас два брата: я и Камукаи Юдзиро, который работает плотником в г. Мисава.
Мы вели промысел в районе Сапкаку. Какое расстояние было до Кунашира, точно сказать не могу. Шкипера я об этом не спрашивал: это не мое дело. Если бы даже я знал, что мы ведем промысел в советских водах, то не уволился, так как в разгар сезона в Нэмуро трудно найти работу».
«Вы ранее задерживались в советских водах?»
«Нет».
Коля Грибков шел с боевого расчета в столовую в плохом настроении. На предстоящие сутки он попал в наряд по казарме, в которой содержались японцы. Нет, дело это, конечно, ответственное, как говорит старшина Скрабатун, надо смотреть в оба. Но лучше все-таки часовым на пирсе. Веселее. Тем более завтра передача, и ему очень хотелось посмотреть, как это происходит, больно любопытное зрелище. И вообще на
Заработать, говорит, на кооператив хочу. С родителями жить не желаю. Поучают много. А трудности? Что трудности, говорит, где их нет, на то они и существуют, чтобы их преодолевать. Мы, говорит, так воспитаны: все преодолеваем и боремся. Газеты читаешь? Поговори с такой образованной. Ты ей слово, она тебе — десять.
Ходили в кино, два раза. Вышли как-то из кинотеатра, она и говорит:
— Знаешь, Коля, уважаю я грубую мужскую силу. Надоели маменькины сынки. Хлюпики с волосами. Был у меня такой. Коленки острые, как семечки, а останемся наедине — туда же. Все вы, мужики, одной меркой скроены. Верно говорю, чего молчишь?
— Не знаю, — ответил, — тебе виднее.
— А что ты знаешь? Что ты хочешь? Что после армии будешь делать?
— Вернусь в деревню. Буду работать в колхозе. Буду учиться на агронома.
— Любишь это дело?
— Люблю.
— И деревню любишь?
— Люблю.
— Чудной ты! Что ты там нашел? Только не рассказывай про природу и что хлеб все едят. Слыхали.
— А я и не собираюсь. Ты ведь все равно не поймешь. Злости в тебе много. Чуть что — сразу кусаться. За это и не люблю город. Это он вас такими делает. В деревне люди живут спокойно и потому они добрее. А доброта сейчас, она на вес золота ценится, дороже ваших кооперативов.
На том и расстались.
В следующий выходной сама подошла на улице, поздоровалась.
— Не сердишься? — говорит.
— А чего мне на тебя сердиться? Лично мне ты ничего плохого не сделала.
— В кино пойдем?
— Пойдем.
И пошли. «А зори здесь тихие» показывали. Народу было много — не пробиться. Сидела она тихая, его все за руку хватала и плакала. А вышли, она говорит:
— Вот какие девчонки были, не то что мы. Все выгоду ищем. Живем по той самой поговорке: рыба ищет, где глубже, а человек, где рыба…
Потом гуляли по пирсу.
— Я тебе нравлюсь? — спросила она.
— Нравишься. Иначе бы не подошел.
— Очень нравлюсь?
Грибков смутился.
— Я понимаю так: если один человек снится другому по ночам, то, значит, очень.
— Значит, я тебе снилась? Как интересно!
— Только не задирай нос.
— А я и не задираю. Подумаешь, первый парень на деревне, а в деревне один дом.
— У нас большая деревня, районный центр.
— Значит, первый парень на район.
— И совсем не первый. Зачем ты так?
— Ладно, не буду. Не сердись.
— Эй, корешок, можно твою мамзель на два слова?
Грибков обернулся. Перед ним стоял незнакомый парень. Слегка навеселе. Под рубашкой — тельник. В зубах сигарета. Улыбается. Не понравилась Грибкову эта улыбка. И сам парень не понравился: лицо нахальное. Такие уверены, что все на свете решает сила.
— Если она захочет, пусть отойдет, — ответил он.
— Коля, я сейчас, — сказала Ёлка.
Грибков не слышал, о чем они говорили. Потом она громко сказала: