На сердце без тебя метель...

Струк Марина

Несмотря на жалобы Натальи на тяготы материнства, Павлуша оказался превосходно воспитан. Во время чая, к удивлению Лизы, его не отослали в детскую, а усадили за стол вместе со всеми. Манеры мальчика за столом были безупречны. Пусть он иногда и позволял себе небольшие шалости или задорный смех, когда кормил крутящихся возле стола кошек.

После трапезы за Павлушей спустилась нянька, молоденькая конопатая девочка лет пятнадцати-шестнадцати, и Лиза впервые заподозрила, что Наталья немного лукавила, когда говорила о помощи в присмотре за сыном. В доме явно было кому ходить за ним: помимо горничной Натальи,

в доме имелись еще пара девушек, пожилой дворецкий, заодно выполнявший обязанности буфетчика и дядьки Павлуши, кухарка с поваренком, дворник и денщик капитана Дулова, щербатый Семен. Это, конечно, не шло ни в какое сравнение с огромным штатом прислуги в домах графини, но все же Лиза иначе представляла себе положение, в котором оказалась Наталья, лишившись благоволения Лизаветы Юрьевны.

— Вы думаете о брате, верно? — Наталья первой нарушила тишину, установившуюся после того, как Павлушу увели в детскую.

Лиза глубоко вздохнула, пытаясь справиться с нервной дрожью, охватившей ее при упоминании Николеньки.

— Вам понадобятся средства, чтобы вести розыски, коли вы убеждены, что есть шанс его разыскать. Но сперва об ином. Матушка Клавдия писала мне, что у вас нет бумаг. Они остались у ее сиятельства, верно? Быть может, у вас есть иные?

— Под иным именем более скрываться не желаю, — твердо ответила Лиза, справившись с волнением, и Наталья наградила ее ободряющей улыбкой. — Да и на другое имя бумаг тоже нет, остались в доме на Немецкой. Я после расскажу вам о том, ежели позволите.

— D’accord, — согласилась Наталья. — Так насчет бумаг… Я говорила с Никитой Александровичем о вашей ситуации. Ах, не смущайтесь! Я рассказала ему совсем иную историю. Никита Александрович, брат Жоржа, весьма ловок умом, ему следовало родиться стряпчим, право слово. Он-то и придумал, как вам бумаги выправить новые и выхлопотать пенсию. Можно еще попробовать высвободить ваше имение из-под опеки ее сиятельства, да вступать в споры с графиней — дело неблагодарное.

От таких новостей у Лизы даже слегка закружилась голова.

— Вы, верно, устали? Столько всего приключилось нынче! — всплеснула руками Наталья. — Я прикажу вас проводить в вашу комнату. Она в мезонине, подле детской, уж не обессудьте, но иного предложить не могу.

— Да что вы! Полноте! — воскликнула Лиза и благодарно сжала руку Натальи. — Я не смела даже надеяться, право…

— И зря! Вам надобно было подумать о том, чтобы обратиться ко мне тотчас же, как в Москве оказались, — укорила ее Наталья. — Qui bien fera, bien trouvera^[293].

— Помилуйте, я ведь ровным счетом ничего…

— Пойти против maman дорого стоит, Лизавета Алексеевна, — возразила Наталья. — А я помню все ваши попытки помочь мне тогда. На память Щербатские никогда не жаловались. Allons, довольно! Я позвоню Глафире, она проводит вас в вашу комнату. Не думайте более о худом, Лизавета Алексеевна. Друзья на то и даны, чтобы помогать друг другу, n’est ce pas?

Прежняя Лиза с радостью бы откликнулась на эти слова и заверила бы Наталью в своем расположении и безграничной благодарности. Но Лиза нынешняя не доверяла уже словам столь легко. Потому сердечно, но сдержанно поблагодарила хозяйку дома и ушла в отведенную комнату, чтобы отдохнуть и освежиться перед обедом, назначенным на шесть

пополудни, когда со службы возвращался капитан Дулов.

На душе у Лизы было тревожно. Она опасалась, что Григорий Александрович вовсе не так расположен иметь в доме компаньонку супруги, да еще с такой сомнительной репутацией. Да, Наталья заверила ее, что никто не слышал о происшествии с воспитанницей графини, что ее сиятельство надежно сохранила в тайне ее прошлогодний побег, но… Кто знает, чем это все может обернуться нынче, когда Лизавета Алексеевна Мельникова снова предстанет перед московской публикой? Да и сможет ли она сделать это без страха быть узнанной?

От всех этих мыслей у Лизы разыгралась мигрень. Потому, сбросив ботинки и развязав тугую шнуровку, она, как была в платье, бросилась на постель и спрятала лицо в мягких подушках. «Vu une fois, cru cent fois^[294]». Или, как говаривала ее нянюшка: «Поживем — увидим»…

Глава 35

Вопреки Лизиным опасениям при знакомстве Григорий Дулов ничем не выказал своего недовольства, напротив — был весьма приветлив и радушен. Не будь Лиза уверена, что он посвящен во все обстоятельства ее истории, усомнилась бы в том определенно.

Прежде ей доводилось только слышать об этом мужчине. Когда Наталья покинула родной кров, Лизавета Юрьевна не раз поминала «беспутного гвардейца» недобрым словом. И, грешно признаться, Лизе было любопытно увидеть того, ради кого дочь графини так легко отказалась от богатства и завидного положения в свете.

Наружность Дулов имел вполне приятную, хотя особой красотой не отличался. Однако стоило ему завести разговор, как собеседник неминуемо становился жертвой его неотразимого обаяния. Неудивительно, что Наталья так сильно увлеклась им, повстречав в Дворянском собрании на ежегодном бале в честь открытия сезона.

Весь его облик был обманчиво мягок, движения ленивы, а голос тих и немного певуч, особенно когда Григорий переходил на французский. Он напоминал Лизе кота, и вовсе не из-за пшеничного цвета усов, — такой же вальяжный и благодушный. Но возникало ощущение, что за всей этой внешней мягкостью таилась твердость нрава и верность своим убеждениям. Лиза даже уловила некое сходство с кукловодом, и дело было не в том, что оба уговорили бежать девиц из дома графини Щербатской.

Верно, потому она и не растерялась, когда Григорий, воспользовавшись отлучкой жены в детскую, неожиданно резко произнес:

— Надеюсь, вы не обманете доверие Натали, Лизавета Алексеевна. Ей стоило огромных трудов вернуться в общество. Я не допущу, чтобы ее имя снова сделалось предметом сплетен.

— Я знаю, как ценно честное имя, Григорий Александрович. И постараюсь отныне, чтобы даже тени не упало на мое. А что до Натальи Михайловны, не беспокойтесь понапрасну. Было бы черной неблагодарностью с моей стороны — причинить ей хотя бы малейший вред.

Когда на пороге гостиной появилась Наталья, Лиза поразилась тому, каким взглядом встретил ее Григорий — полным особого света, присущего любви. Она тут же простила ему резкость слов и недоверие, убеждаясь в неправоте Лизаветы Юрьевны, в течение шести лет повторявшей, что «этому мерзавцу нужны только средства, а не сама особа».