Набег
Шрифт:
Кобелев еще раз перекрестился… Боже, отведи от нас беду!.. Он, опытный воин, понимал, чем грозит татарам свернувшая с русла река. День-другой, и в их стане начнутся болезни. Да те самые с кровавым поносом, с лихорадкой, с бредовой горячкой. Могут пойти по всему телу разные чумные язвы. Неизвестно, как оживают в воде эти напасти. Но воду эту уже пить нельзя. А значит, хан Джанибек должен очень скоро принять какое-то решение. Но какое? Он может, зная, что защитников осталось совсем немного, пойти на отчаянный штурм,
Что уж думать о потерях, если нависла угроза болезней? А может сняться и уйти на Воронеж, полагая, что Кантемир-мурза прорвался на другой берег через Студеное. Как вы там, ребята? Задавая этот вопрос, Кобелев прекрасно понимал: долго удерживать четыре необстрелянных казака целое войско не смогут. Атаман отдал приказ: продержаться сутки, а потом возвращаться. Но, заглянув в глаза Лагуты Башкирцева, понял — эти скорее умрут. Кобелев уже двести раз пожалел о том, что не отправил с ними кого-то старшего, кто бы заставил, приказал отступить.
Неприятель расчищал брод, пытаясь столкнуть реку в прежнее русло. Чуть выше рылись огромные ямы. В одни сваливали убитый скот и трупы казаков, погибших во время вылазок и упавших с крепости, в другие складывали своих погибших. Кобелев обратил внимание на то, что крымцы хоронят всех вместе, не разделяя на знать и простых воинов. Такие захоронения допускались только в случае очень больших потерь и мало того — когда война не считалась выигранной. Традиции и нравы восточных соседей излегощинский атаман знал очень хорошо.
…Кто остался-то! Эк!.. Атаман понимал лучше других, что если Джанибек возобновит штурм, то он будет последним и продлится от силы пару часов. Защитников оставалось совсем немного. Едва ли не треть от первоначальных сил. Что делать ему, поместному атаману? Может, собрать оставшихся в живых и вывести в поле, пропустить крымскую лаву? А там уж как Бог рассудит. Или продолжить сопротивление и всем погибнуть? А если выкинуть белый флаг и пойти к Джанибеку? «Но нет же ж. Вспомни, Тимофей, как поступил хан с Гуляем Башкирцевым. Этот не пощадит. Да о чем это я, пес меня задери! Дулю вам, поганые!»
— Рогат!
— Я здеся, атаман! — Пятидесятилетний казак высунул из-под настила седую голову. Осклабился. Рот щербат. По всему лицу глубокие ссадины.
— Скольких в седло можно? — Этот вопрос означал: много ли тех, кто саблю умелой рукой сжимать еще годен?
— Так есть вроде. Ну, може, с десятка полтора.
— Ну… — Кобелев присвистнул и подмигнул Рогату, — а я думал: ты да я!
— Да ты чё, бать. Поднапружиться ежели, то все два десятка.
— Поднапружаться не надо. Нужны хорошие и опытные бойцы. Те, кто знает, как в ночную ходить.
— Хаживали. Да не раз.
— Ну, тогды слухай сюда. Ишь воздух-то занедюжил как!
— И то верно! — Рогат посмотрел на небо. — Хворь дуется, аки
— Во-во. Закат с восходом перекашливаются.
— А вечер с утром перечихиваются! — Кобелев положил руку на плечо старому казаку. — Не забыл еще присказок-то наших!
— Да в эту-то пору грех тучу за голенище не заткнуть! — продолжил Рогат.
— А уж бес в плети так и повизгиват! Може, в последний разок погулять придется.
— Как Бог рассудит! А делать чё будем?
— Янычар насаживать. У них порох и мушкеты. По-другому Джанибек нас не возьмет. Значит, нужно попытаться лишить его главной ударной силы.
— Лишить-то будет не просто! Их тама вона сколь!
— И то я сам не вижу! Но добрую половину мы у них прибрали. — Тимофей Степанович посмотрел сквозь щели надолбов. — Значится, еще кой-чего оттяпать можем, а там, глядишь, все легче станет. Не нам, так тем, кто потом их на Можайске встречать будет.
— Я же только рад, бать! Ты меня-то не уговаривай. Скажи, как сделать?
— Вот я с тобой и говорю, чтобы ты тоже думал, как сделать. Отдать приказ — оно, парень, что ус закусить. А вот когда человек сам понимает, как и что сробить, совсем другое дело.
— А ежели ус закусывать нечем? — Рогат хохотнул в прокуренный кулак.
— Такие еще дороже стоят. Вон вишь, — Кобелев показал рукой в сторону неприятельского стана, — янычарский лагерь. Они отдельно стоят. Чуть поодаль от Джанибека. Охрана у них своя. И это для нас очень хорошо.
— А чего же раньше-то так не надумал, бать?
— А того. Когда они только пришли в засаде битые, то уж шибко осторожными были. Патруль усиленный держали. О дозоре лучше и не говорить. Я все видел. А вот сейчас подрасслабились трохи. Чё, дескать, из этой крепостишки вылететь может! Спят, как сурки, уже вторую ночь. Караульных своих не ставят. Надеются на татарских. А те далеко. Да и не до турок им. Своей крови хватает. Момент очень хороший, Рогат.
— Так чуть смеркнет и може прямо на конях через брод?
— Чего добьешься? Ну, положишь ихнего брата с десяток, а дальше сам голову сбросишь. Не-е… Тут надо наверняка и хорошо бы подсечь командира ихнего турецкого. — Кобелев прикрыл ладонью глаза и сделал глубокий вдох. Снова стала появляться боль за грудиной. — В общем, так я мыслю, Рогат: начнет вечереть, копыта коней обмотаешь рогожей и двинешься вверх по реке. Пойдешь тихо, чтобы они чего там не заподозрили. Доскачете до брода.
— До Студеного никак?
— Оно самое. Там ребятишки наши Кантемира должны были попридержать. А оттуда уже по правому берегу на лагерь турецкий. Он, вишь, аккурат так расположен, что его с левого крыла легче всего замести. Но саблями ради игры не блескуйте. Оно, ежели много басурмана положите, хорошо, конечно. Но нам нужен ихний главный. Усек, Рогат?