Набег

Витаков Алексей

— Меня ждет арена — звериная травля.

— Я знаю, и ты победишь, потому что ничего другого тебе не остается. Ты победишь, как побеждал всегда.

— На сей раз это невозможно.

— Почему, Ивор?

— Я нужен им мертвым — слишком много знаю.

— Но есть ведь еще зрители; они ждут тебя, ждут твоих побед. Все, все сложится хорошо, я чувствую, поверь сердцу матери.

— Есть еще одна беда: мне не дают еды. Я просто стану доходягой, еле-еле волочащим ноги.

— Я пойду к префекту и…

— Тебе никто не поверит, еще и обвинят в клевете. С Иегудиилом тягаться сложно. Да, я думаю, что и префект вполне может быть в курсе всего,

что происходит в тюрьме Гадрумета. Есть один выход: когда-то я составил завещание на ребенка, который должен родиться в первый день сатурналий. Сумма в пятьдесят тысяч сестерциев. Теперь эти деньги, на которые уже набежал приличный процент, не дают покоя ростовщику.

— Он хочет получить их?

— Совершенно верно. Я отдам их ему — пусть подавится. Это станет платой за мой крохотный шанс.

Алорк думала несколько секунд, до крови прикусив губу.

— Нет, Ивор. Игра будет в один карман. Ты отдашь деньги, но где гарантия, что тебя начнут кормить. Скорее всего, ты вообще не доживешь до сатурналий. Они выставят, будто ты умер от голода, отказавшись принять пищу.

— Значит, в любом случае не никакого выхода.

— Есть, милый. Он поделиться с тобой. Твой сын попросил, чтобы ты пил молоко, которое переполняет мою грудь. Пей, Ивор. Они не дождутся легкой победы.

Она достала грудь и поднесла к моим губам. О, боги, даже вы такого не испытывали. Я высасывал теплое сладковатое молоко из груди любимой женщины. И чувствовал, как силы вновь возвращаются ко мне. Теперь я точно знал: что бы ни случилось, я выйду на арену и не стану посмешищем. Приму я бой или откажусь, будет зависеть не от происков Иегудиила, а от моей воли.

Алорк приходила каждый день. А иногда вдруг расщедрившийся Цезон разрешал ей навещать меня дважды в день.

Глава 16

Они пришли, отворили окошко в решетке и велели мне просунуть голову.

Подстригли и помыли волосы, затем расчесали и красиво уложили: гладиатор, выходя на арену, должен являть собой пример благопристойности и благообразия. Спросили: буду ли я сбривать поросль на лице или выйду недоношенным кроликом? Я ответил, что хочу побриться. Велели одеться в принесенную ярко-красную тунику, обшитую по нижнему краю золотой тканью. На смену цирюльникам пришли стражники; вывели на цепи в коридор, связали за спиной руки и просунули длинный шест между связанными кистями и спиной вдоль туловища. По обоим концам этого шеста встали двое и, взявшись за него, стали подталкивать к выходу. От яркого солнечного света я чуть не ослеп, хотя и смотрел, сильно согнувшись, в землю. У тюремных ворот шест выдернули и наложили на запястья рук и ног широкие кольца, скрепленные между собой толстой цепью.

Я шел, медленно перебирая босыми ногами, по выложенной камнями улице. Кругом на стенах домов пестрели «эдикта мунерис» с именами новых героев гладиаторских схваток. Рисунки с изображением свирепых хищников и отважных венаторов в натуральную величину украшали многоэтажные дома, из окон которых высовывались люди и громко делали ставки. Рядом со мной шли такие же закованные в цепи грегарии — без нескольких часов участники кровавой звериной травли, приговоренные судом Римской империи к смерти. Это была помпа. В клетках везли животных, предназначенных для венацио; отдельной колонной вели тех, кого будут на арене заставлять инсценировать кровавые мифологические сюжеты, то есть распинать, жечь, варить в котлах; небольшой кучкой, онемевшие от ужаса, одетые

в яркие костюмы, двигались женщины — это для порноспектаклей, где в качестве их партнеров выступят ослы, жеребцы, собаки и прочие животные. Десять месяцев я не видел ничего этого, и мое сердце стало постепенно забывать лихорадочный, сосущий трепет волнения от предстоящего выхода на арену, хотя, конечно же, полностью все забыть невозможно даже самому каменному человеку.

Да, я был невероятно похудевшим, но при этом чувствовал удивительную легкость в теле. Где-то в толпе мелькнуло удивленное лицо Иегудиила. Он вновь проиграл. Проиграл независимо от того, какую смерть на песке я приму сегодня. Проиграл, потому что никогда не получит моих пятидесяти тысяч сестерциев.

Процессия двигалась медленно, и только ко второму завтраку всех участников помпы вывели на песок арены и заставили сделать полный круг. Потом гладиаторы с массажистами пошли в кубикулы готовится к боям, а нас, грегариев, затолкали в одно подтрибунное помещение, где нечем было дышать и воняло испражнениями. Хорошо еще, что ждать предстояло недолго. Обычно грегариев убивали в утренние часы, как и всех остальных, приговоренных римским судом к смерти.

Я сел на пол и, уткнув лицо в колени, закрыв ладонями уши, чтобы не слышать и не видеть человеческие стенания, стал ждать. Сколько прошло времени: может, час, может, два? Помещение опустело, и я остался один. Неожиданно кто-то легонько тронул за плечо.

— Ивор! Это я, Главкон. Мой мальчик, я пришел помассировать тебе спину.

— Главкон! Ты! Как тебе удалось?

— Старый Главкон все умеет. Правда, это стоило мне кое-каких денег, но за все надо платить, не правда ли?

— Главкон, но почему?! — И тут я заплакал, как когда-то в детстве на плече отца.

— Первый раз вижу плачущего гладиатора.

— Я уже не гладиатор. Все, слава богам, кончено.

— Ты им никогда и не был, малыш Ивор, поэтому я здесь, вот пришел, чтобы помассировать спину своему хорошему другу.

Такого количества слов, произнесенных старым массажистом за столь короткий отрезок времени, я еще никогда не слышал.

— Массируй, правда, там только кожа да кости.

— О, да мы не разучились иронизировать над собой! Ладно, малыш, подними-ка голову и посмотри, что я тебе принес.

— Что?

— Твой скутум. Да, тот самый, на котором наклеен дубовый листок.

— О, Главкон, спасибо тебе. — Я чуть не захлебнулся от своего нежданного счастья.

— Я думаю: тебе позволят. Да, впрочем, никто интересоваться не будет. Грегарии все сегодня выходят со щитом и копьем. Я вчера еще интересовался вашим вооружением.

— Но откуда ты узнал?

— Как откуда! Весь город гудит. Списки приговоренных вывешены еще за двадцать с лишним дней до сатурналий.

— Ну да, я и забыл совсем. Ты не видел Алорк? Помнишь, служанку Фаустины? Я не видел ее на улице. Лишь бы ничего не стряслось.

— Помню, как же такую красавицу забыть. Эх, сбросить бы мне туда-сюда годков тридцать… Шучу, малыш. Она умная женщина и не пришла лишь по одной причине: чтобы не надрывать твое сердце.

— Но ведь она вчера еще навещала меня в тюрьме. И сказала: «До завтра».

— Значит, жди! А главное: не бойся боли, мальчик. Она напоминает нам о высшем предназначении.

— Что? Я никогда не слышал от тебя таких речей, Главкон. Неужели ты?..

— Да, я христианин. Попробуй направить всё свое отчаянье внутрь себя. Всю ненависть только внутрь. Звери чуют это. Один святой…