Набоб
Шрифт:
Он вдруг замолчал, растянулся на кушетке и отодвинул наргиле, пистолет и кинжал.
— Визаж… Я только тебе могу это сказать. Приготовь мне порошков, которые дают силу мужчине! Индийских или европейских. Лучше индийских, эти обезьяны здорово соображают в любви, дай их мне и поскорее, а потом принеси мак, мак…
Он никогда не называл наркотик по-другому, в Индии опиум потребляли в различных формах, самой распространенной были жевательные таблетки. Однако Угрюм давно перешел границы этого обычного употребления. Чтобы облегчить страдания своего хозяина, Визаж примешивал к его лекарствам другие,
Угрюм начал заикаться. Значит, момент критический. Угрюма надо было быстро успокоить, отправить в объятия наркотического сна. Иногда в такие минуты у него наступало также странное просветление, сходное с провидческим трансом.
— Пустые паланкины, пустые паланкины; я как-то слышал об этом. Один старый махараджа потерял на войне пятерых сыновей. После этого в кортежах за ним всегда шли пятеро слонов с пустыми паланкинами на спинах. Но она… Она потеряла только мужа и сына!
— Говорят, у нее были еще близнецы, которые умерли!
— Тогда мертвых получается четверо, а не трое!
Визаж склонился над маленькой сумочкой, в которой хранил порошки.
— В Индии много странного, Угрюм, не пытайся понять поступки этой женщины. Она много страдала и все еще страдает. Ее фантазии — это только способ заглушить боль. Скоро она станет христианкой, и ее сердце успокоится.
— Четыре, а не три, — повторил Угрюм. — Тем хуже. Дай ей все, что она хочет.
Интуиция подсказала ему ответ. Третий паланкин тоже обозначал умершего в Годхе человека, но этот мертвец не был трупом. Она имела в виду любовь к Мадеку, память которой она хотела в последний раз почтить, вступая в город Угрюма.
Кортеж Сарасвати вошел в город на рассвете. Это был базарный день. Когда появились слоны, крестьяне, сидевшие на корточках перед грудами овощей, специй и зерна, заволновались при виде трех пустых паланкинов и ослепительно красивой, похожей на богиню царицы. Они испуганно складывали руки в намасте, какое обращают только к самым жестоким божествам — Дурге, Кали или к демонам-похитителям.
Сарасвати сразу же почувствовала, что суета вокруг ее кортежа не имеет ничего общего с радостью. Это было похоже на религиозный экстаз во время солнечного или лунного затмения, когда целый народ бросается в реку, чтобы молить демона не разрушать страдающее светило. Вместе с тем шествие процессии не выходило за рамки обычаев: горстями разбрасывались кусочки леденцов, флаконами раздавалась розовая вода. А чтобы выказать особое почтение Сарасвати, Угрюм велел бросать под ноги слонов дорогие орхидеи и воскурить благовония.
Когда кортеж вошел на территорию дворцового комплекса, Сарасвати объяснили, что раджа джатов не выйдет ей навстречу, потому что он живет уединенно и отошел от мирских дел. Царицу это вполне устраивало. Меньше всего ей сейчас хотелось принять участие в придворном церемониале и увидеть Дивана, астролога и раджу, сидящего на троне, изображающем солнце; как и Бхавани, раджа Дига считал себя сыном божественного светила, и его главный дворец, Сурадж Бхаван, носил его имя. Она даже предпочла бы, чтобы Угрюм жил в европейском доме, хотя она и не представляла себе, что это такое. Лучше, чтобы в новой жизни ничто не напоминало о прошлом. Действительность же обманула
Вдруг процессия остановилась, потому что ее продвижению помешал другой кортеж. Сарасвати выглянула из паланкина, чтобы узнать, чем вызвана заминка, и увидела выходящего из носилок высокого худощавого человека в черном платье. Спотыкаясь и поскальзываясь на разбросанных цветах и сладостях, этот фиранги стал энергично пробираться сквозь толпу индийцев, изумленных его непочтением к царице.
По тревожному ропоту людей Сарасвати поняла, что этого человека боятся. «Наверное, он и есть священник, который должен совершить свадебный обряд», — подумала она.
Отец Вендель негодовал. Он решил, что Угрюм хочет посмеяться над ним и призвал в Диг только для того, чтобы показать, что он не боится Христа и готов сыграть языческую свадьбу. Иезуит обогнал кортеж и направился прямо во Дворец Тысячи Фонтанов. Первый, кто ему там встретился, был Визаж.
— Где Угрюм? — спросил его отец Вендель.
— Мы вас уже не ждали! — улыбнулся Визаж, окинув взглядом пыльную сутану священника.
— Я задержался! Все дороги заполонили язычники, которые возвращаются из паломничества к Дьяволу!
— К Кришне? Что поделаешь, святой отец, раз уж Угрюм выбрал себе жилье в нескольких лье от Вриндавана!
— Чума возьми и Кришну и Вриндаван!
— Не сквернословьте, отец мой…
Вендель побагровел:
— Собираетесь поженить их, да? Поженить по языческому обряду?
— Конечно же нет! Лучше умерьте свой гнев. Угрюм уже несколько дней клянет вас на чем свет стоит. От отчаяния, что вас нет, он просил царицу прибыть в город!
— Значит, решил обойтись без меня?
— Нет, святой отец… Просто он боялся, как бы она не сбежала.
— Хорошо. Покажите мне комнату, где я могу освежиться, переодеться и привести себя в порядок.
— Нет! — остановил его грозный голос Угрюма.
— Господин Угроонг… — пролепетал отец Вендель.
— Ты, чертов священник, гнусная кобра, грязная свинья!
Вендель нисколько не обиделся. Казалось, он даже получал удовольствие от унижения и оскорблений. В этот момент он показался Визажу еще более омерзительным. При мысли о том, что эти белые суетливые руки скоро окропят святой водой прекрасный затылок царицы, потом коснутся ее пальцев, соединят их с пальцами Угрюма, врач содрогнулся.
— Крещение, сейчас же! — заорал Угрюм. — И свадьбу! Давай, доставай свое кадило!
— Но где, где?
— Здесь! — Угрюм указал пальцем на внутренний дворик, украшенный зелеными насаждениями и выложенный черным мрамором.
— Хорошо, хорошо! — согласился Вендель. — Но сначала ты должен исповедаться, сын мой.
— Исповедаться?! — расхохотался Угрюм. — Я должен исповедаться?! И ты, отец Вендель, будешь расспрашивать меня о моих грехах? Ты, который с вожделением смотрит на каждого молокососа! Может быть, ты из-за этого и опоздал! Может быть, поэтому тебе надо освежиться? Да на что тебе освежаться, иезуит? Стервятник, гнусный шакал!