Набоб
Шрифт:
— Эй, служанки! — крикнула Сарасвати, вернувшись в свои покои. Она потребовала большую ванну с теплой розовой водой, а затем велела сделать ей массаж — нежно, еще нежнее; наконец нервозность и недовольство прошли, в ней стало созревать желание.
Именно в этот момент вошел Бхавани.
— Жарко, — сказал он служанкам. — Оставьте нас одних и вынесите на террасу постель с подушками. Зажгите светильники.
Она лежала на массажном чарпаи, ожидая лишь его знака.
Он сел на край плетеного матраса и поднял с пола разбросанные украшения: нитки жемчуга, звонкие ножные браслеты, золотые и серебряные
— Позволь мне украсить тебя.
Он протянул ей зеркало.
— Смотри: я украшаю тебя для любви. Под жемчугами и бриллиантами ты все равно остаешься нагой!
Она удивленно смотрела в зеркало, а он продолжал:
— Разве можно не воспламениться желанием, глядя на эту женщину? Истинная Падмини, сияющая, как фантастический цветок, с нежным взглядом газели, с грудями, похожими на две перевернутые золотые чаши; линии ее ягханы так чисты, ее йони — таинственна и изысканна…
Он засмеялся, взял ее на руки и отнес на постель, устроенную на террасе. А она подумала: «Чужестранец никогда не смог бы сказать мне такие слова, предваряющие желание, но, возможно, у людей, пришедших из-за Черных Вод, существуют другие слова, более возбуждающие, которые тоже могут заставить лоно содрогнуться, а йони открыться».
Она расправила волосы на спине. Он взял стопы ее ног и указал ей на небо над террасой:
— Видишь, я же сказал тебе, что луна окружена ореолом. Пусть она изольет на нас амброзию любви! Служанка, отгоняй насекомых, летящих с воды!
Он снял с царицы покрывало и крепко обнял ее.
— Я принес укропное молочко.
— Ты думаешь, оно понадобится? — пробормотала Сарасвати и отпила из его бокала.
Жемчуг дрожал в ее ушах. Пхра! Пхут! Сут! Плат! И колесо любви завертелось. Возбуждающие поцелуи, легкие укусы: поцелуй-прикосновение, «равный» поцелуй, «наклонный» поцелуй; царапины «полумесяц», «коготь тигра», «листок голубого лотоса»; «щебет перепелки», «плач», «воркование кукушки»… Они были готовы испробовать все позы — от объятий плюща до карабкания на дерево. Но как они ни старались соблюдать правила Камасутры, им пришлось прекратить игру, потому что желание возросло слишком быстро. Бхавани торопился достичь аупариштаки;под безумными движениями его языка Сарасвати испытала оргазм первой.
— Вы победили меня! Я, в свою очередь, хочу просить у вас пощады…
И она стала ласкать его всеми возможными способами. «Приди же в эту ночь, — шептал Бхавани, стараясь продлить ее радость, — приди, моя возлюбленная, ибо дни проходят! Завтра ты, я и наша юность — все уйдет». И Сарасвати улыбалась, счастливая в этом преходящем мире. Потом он заснул, а Сарасвати лежала спокойная и удовлетворенная, ее тело наконец насытилось единением в результате иллюзорного влечения. Во время любовной игры, как и на протяжении всего этого священного дня, она не переставала молиться Кришне. И уже после первых укусов и поцелуев бог явился ей позади Бхавани, во всей своей синеликой славе. Только при этом — зачем скрывать это от себя теперь, когда раджа спит и их окружает глубокая ночь, — прекрасный Кришна был похож на фиранги…
Раджа проснулся с первым чириканьем воробьев. Вода в озере слегка порозовела.
Чаще всего одно из животных погибало. Так зачем же в это утро желать смерти любимых слонов? Бхавани предпочел не думать об этом. Его сейчас больше занимало лицо царицы — она показалась ему далекой и чужой, какой он ее еще никогда не видел. Разумеется, сон, растворяя сущности в энергии Брахмана, лишает их обычных человеческих качеств: они замыкаются в самих себе, и в эту замкнутость не может проникнуть даже любовь. Но любит ли она его по-прежнему? Его Сарасвати, в распахнутой юбке, с обнаженной грудью, устремленной к вершинам сладострастия. Ему захотелось еще раз овладеть ею, разбудить, взять ее силой, избить, может быть даже убить. Но она была слишком прекрасна для того, чтобы умереть. И тогда радже не осталось ничего другого, как занять себя зрелищем крови слонов.
День обещал быть жарким. Он вернулся в свои покои, утренний воздух разбудил слуг и потребовал ванну. Он отдавал приказы шепотом. Ему хотелось уйти одному. Одному, значит, без обычного сопровождения, без Дивана, без придворных, только с двумя или тремя слугами, которые позаботятся о деталях его маленьких удовольствий. Издалека донесся трубный рев слонов. Он улыбнулся: значит, его приказ выполнен — ночью животных привели из дворца Годха. Скоро появятся погонщики. Царская ладья уже стояла у пристани. Бхавани прыгнул в лодку. Он проплыл мимо террасы, на которой спала Сарасвати, прикрытая заботливой служанкой прозрачным муслином. Он решил не смотреть в эту сторону. Спустя несколько минут он сошел на берег, и сонные погонщики потянули животных в сторону террасы, отведенной для боя.
Первый слон был огромным зверем с длинными ногами, обычно ласковый, он свирепел от одного укола пикой. Бхавани любил его из-за тонких, сильно закрученных бивней, которые он приказал выкрасить золотой краской. Его противник ни в малейшей степени не претендовал на элегантность; он был массивен, силен, послушен, казался равнодушным ко всему, кроме приказов раджи, который баловал его разными лакомствами. Его раджа тоже любил, но по совершенно другой причине: он ценил в нем хрупкость, скрывающуюся под толстой серой кожей, его уязвимость.
— Умрешь ли ты сегодня, мой большой слон, сытый и довольный, как бог Ганеша? Умрешь ли ты нынешним утром?
Раджа уже собирался было дать сигнал к началу боя, когда у входа на террасу появился человек в одежде из золотой парчи.
— Кто это? — спросил раджа одного из слуг.
— Алхимик, — ответил тот приглушенным голосом.
— Алхимик? Здесь, в такой час?
Он протянул руку к маленькой сумке с бетелем, висящей у него на поясе, и вздрогнул.