Шрифт:
Апалёво
Апалёво – село в три десятка домов на берегу реки Итомли. Дома крепкие, приземистые, стоят тесно, почти касаясь друг друга серыми нахлобученными крышами. А вокруг, куда ни глянь, поля перелески и опять поля. Как-то, листая старый журнал «Наша охота», я наткнулся на заметку, в которой рассказывалось о том, как медведи из казенных апалёвских лесов драли крестьянский скот. А нынче… На месте лесов вырубки с густо засевшим малинником, непролазным березняком, кривоногой ольхой и чахлым осинником. И только среди болота остался небольшой островок с высоченными соснами, строгими, печальными
Дом Кольцовых попятился на задворки, сломал ровный порядок села и стоит особняком – большой, старый и несуразный. Это две сдвинутые избы под одной крышей, с сенями посредине и громоздким мезонином. Сбоку дом похож на заброшенный дровяной склад, с фасада он глядит на мир как огромная больная птица. Нижние венцы сгнили рассыпались, отчего дом вогнулся внутрь, словно подобрал живот, с боков же его, наоборот, разнесло, мезонин с крыши свесился я пристально смотрит на землю, как бы выбирает место, куда бы ему поудобней свалиться.
Я снимаю угол в этом мезонине. Хозяева живут внизу, подо мной, в передней избе; задняя служит кладовой для рассохшихся бочек, ломаных ящиков, мешков и никому не нужного хлама.
Каждое утро я просыпаюсь от шумной возни и гортанного крика неугомонных галок, расселившихся по длинному карнизу обширного кольцовского дома.
Солнце уже давно поднялось с болота, сжалось в кулак и насквозь прожигает крошечное окошко. В мезонине светло и жарко.
Распахиваю окно в сад. Одичавший сад подсыхает Над яблонями струится чуть заметный парок, смородина роняет на землю крупные капли росы.
На колченогой скамейке сидит хозяин. На нем валенки, красная рубаха и рыжая шляпа с обкусанными полями.
В открытую калитку с улицы корова просунула комолую голову и смачно облизывается. Корова смотрит на хозяина, он – на корову, и оба молчат. Но вот корова, вытянув шею и стеганув себя по бокам хвостом, направляется к капустным грядкам. Хозяин смотрит ей вслед и жмурится.
– Доброе утро, Алексей Федорыч! – кричу я. Хозяин поднимает голову и вопросительно смотрит, раскрыв беззубый рот:
– Чего ты говоришь-то?
– Доброе утро…
Алексей Федорович смотрит пристально на небо. Потом опять на меня.
– Куда ж еще лучше… Вот ведь я в одной рубахе – и тепло.
На крыльцо выбегает хозяйка Ирина Васильевна и заводит нараспев, речитативом:
– Ляксей, идол… леший… лодырь окаянный, чего же ты делаешь?…
– Как – чего? – удивляется Алексей Федорович. С человеком разговариваю.
Ирина Васильевна делает вид, что ищет палку.
– Я тебе сейчас поразговариваю, облень несчастная. Видишь, корова капусту топчет.
Алексей Федорович равнодушно смотрит на корову:
– Ну так что ж.
Ирина Васильевна подскакивает к нему и дергает за рукав:
– Выгони… Сейчас же выгони… Не то самого из дома выгоню.
– Вот ведь проклятая. Кормлю, кормлю, а ей все мало. – Он нехотя поднимается, идет выгонять корову.
Супруги Кольцовы доживают свой век на пенсии Алексею Федоровичу за семьдесят. Ирине Васильевне немного меньше. Он маленький, розовощекий, добродушный старичок. Она сгорбившаяся, как надломленный сучок, старушка. Ирина Васильевна все спешит, торопится. За день она успевает переделать тысячу дел, а вечером сокрушается, что еще столько дел не переделано. Алексей Федорович, наоборот, не разбежится. Движения у него мягкие,
– Такой уж отроду вышел, – жаловалась мне Ирина Васильевна.
Двадцатилетним парнем Алексей Кольцов привел в свой дом из соседнего села шестнадцатилетнюю Иринушку и взвалил на ее плечи все хозяйство.
– Ходить бы Лехе Кольцову без порток, кабы не женка, – судачили в Апалёве. – Не баба, а паровоз. Одна на себе дом тащит.
И она тащила не разгибаясь. Да и когда было разогнуться, разве что ночью в постели. Все мало, все надо было Ирине Васильевне. Хозяйство из года в год росло: появилось три лошади, жнейка, льномялка. Мало. Ирина Васильевна мечтала о молотилке.
– На кой лях мне эта молотилка с мялками? Ничего мне не надо! – ругался муж.
Впрочем, он оказался прав. Не надо было ни жнеек, ни молотилок – ничего! Во время коллективизации Кольцовых причислили к кулакам и все отобрали. Хотели было сослать, да раздумали и приняли в колхоз на исправление с испытательным сроком.
Алексей Федорович, до смерти боявшийся колхоза неожиданно облегченно вздохнул. Под властной рукой Ирины Васильевны он был рабом труда, в колхозе же, к своему изумлению, почувствовал себя хозяином труда. Здесь никто его не погонял и не ругал. То, что нужно было сделать обязательно сегодня, Алексей Федорович со спокойной душой откладывал на завтра.
Ирина Васильевна – наоборот. Она как вырвалась на первой весенней борозде вперед, так уже ее никто и не смог обогнать. Она стала первой ударницей в селе, первым делегатом на слете колхозников, постоянной участницей всех выставок, и она первой в колхозе получила пенсию.
Мне она так говорила:
– Вот ведь мой-то – как карандаш, и щеки что клюковка. А я словно коромысло. А почему? Потому что он умней меня. А я дура баба. Все-то мне больше всех надо было. Как сейчас помню, дергаем лен наперегонки. Справа соседка Наталья, слева Матрена Никитина. А я посредине гоню. А ты знаешь, что это за работа? День-деньской на ногах и согнувшись, как крюк. От льна глаза заволокет зеленью, а я все жму и жму. Искоса взгляну на Матрену – догоняет; еще сильней поднажму. А в глазах уже не зелень – кольца огненные плавают. Остановишься – спину не разогнуть; страшно, как бы пополам не переломиться. Вот так домой и ковыляешь, как коромысло, и подымалку руками придерживаешь, чтоб с пояса не свалилась. А гордость все равно распирает: опять Наташку с Матреной обогнала. Вот ведь дурость-то какая.
– Это не дурость, а характер, – возразил я.
Ирина Васильевна махнула рукой:
– Ну какой там характер, глупость одна. – Но, подумав, согласилась: – Может, и характер… Вот у Наденьки-то, внучки, тоже мой, беспокойный характер. Только он у нее по другой линии пошел, по общественной. Дома по хозяйству палец о палец не стукнет, а для общества лоб разобьет…
Наденька
С Наденькой я познакомился раньше – весной.
Приятель, страстный охотник, уговорил меня съездить в Р*** район, в деревню Апалево, на глухарей. В условленный день и час в полном снаряжении я был на вокзале. Но приятель на этот раз подвел меня. Я поехал один и к вечеру прибыл в Апалёво. На ночлег к Кольцовым охотно согласилась проводить меня остроглазая, шустрая девчонка. Всю дорогу она тараторила без умолку: