Надежда

Шевченко Лариса Яковлевна

Музыка закончилась. Шум аплодисментов. А я никак не могу прийти в себя. Пожилая женщина очень приятной внешности легонько похлопала меня по плечу, подняла за подмышки и, погладив по ладони, спросила:

— Впечатляет?

Я отстраненно смотрела мимо нее и бормотала:

— С ума можно сойти! Как пел! Как управлял моим сердцем! Не представляла, что так здорово бывает от музыки. А Фигаро — это что-то невообразимое! Чудо какое-то!

— Артист Ла-Скала. Единственное выступление, — как-то особенно торжественно произнесла ласковая тетя.

Во дворе нашего дома мне встретились подружки. Старшая девочка спросила:

— Ты что, влюбилась?

— Почему так думаешь? — удивилась я.

—

Ты вся странно светишься.

— В театре была. Слушала «Севильского цирюльника».

И утром вместе с ветром за мной неслась удивительная музыка. Она звучала в шорохе шагов, в ветвях деревьев — такая, восхитительная, светлая, легкая!

ДУБОК

Мы выращиваем цветы на окнах класса. Моей подружке Оксане достался хилый, с засохшими, поломанными листьями. Она с таким старанием ухаживала за ним, что уже через два месяца, к концу четверти, цветок зацвел. Сначала на длинной толстой ножке появился бутон. А как-то утром мы зашли в класс и увидели огромный ярко-красный цветок с черными тычинками.

— Он зацвел в благодарность за твою любовь к нему, — сказала вожатая Оксане.

Девочка, смущенная похвалой, покраснела и опустила глаза. После этого события она еще больше стала интересоваться растениями.

Еще весной посадила Оксана дома в цветочный горшок желудь (она собирала их в парке для поделок). К великой ее радости скоро появился росток. С каким восторгом Оксана рассказывала всем о появлении каждого нового листочка. И вот она принесла дубок в класс. Он был настоящим красавцем. Прямой стволик толщиной с карандаш. Три яруса листьев сформировали крону.

Но на следующее утро, придя в школу, мы увидели на полу деревце, вырванное с корнем, растоптанное. Оксана удивленно и растерянно разглядывала остатки варварства.

— За что они его? — выдохнула она горестно и заплакала.

После уроков я провожала Оксану домой. У самой квартиры она вновь не выдержала:

— Я так любила его. А теперь он умер...

Я не знала, чем помочь подруге, и тоже заплакала.

ЛИЗА

— Как дела? — остановила меня во дворе Валя.

— Ничего, — ответила я беззаботно.

— Ничего — пустое место, — засмеялась подружка. — С учительницей наладила отношения?

— Не получается. Девчонкам из других вторых классов повезло.

— У меня тоже очень хорошая учительница. На совместном родительском собрании молодые учительницы из других классов стали ругать своих учеников за плохую дисциплину, а наша встала и говорит: «Дети в моем классе умненькие, жизнерадостные. Ну, иногда самолетик по классу пролетит. Случается, что записками перекинутся. Ну, значит, надо было им что-то срочно сообщить друг другу. Ничего тут не поделаешь. Хорошие, нормальные дети. Коллеги, не волнуйтесь. Через несколько лет гордиться своими ребятами будете». Видишь, какая она у нас умная. Мы ее очень любим! А одна молодая мама, увидев, на родительском собрании, что наша учительница седая, сказала своей дочке: «Чему тебя может научить эта выжившая из ума старуха? Только спать на уроках будет». И вот уже месяц Лиза на уроках ничего не делает. Грубит Александре Сергеевне. Нам стыдно за Лизу. Учительница и с душой к ней, и со строгостью, а она ничего не хочет понимать. Недавно «брякнула» на уроке: «Моя мама сказала, что вы старая дура». Учительница даже несколько минут не могла урок вести. Села на стул и не шевелится. Тишина в классе стояла мертвая. Мы перепугались за Александру Сергеевну. Потом родители говорили, что у нее

с сердцем было плохо из-за того, что ее очень беспокоит будущее девочки. Лиза никого не уважает, даже маму. У нее нет своего папы, и к ним приходят разные мужчины. Лиза злая на всех, потому что ее никто не любит. Она нарочно делает всем гадости.

— А за что же ее любить? — удивилась я.

— Все мы бываем глупыми. Но всем хочется, чтобы их любили, — грустно возразила Валя. — Лизе нужна хорошая подруга. Жалко ее. Я попробую. Ты умеешь тайны хранить. Так вот, слушай, недавно она мне рассказала, что любит мальчика, а он на нее не обращает внимания. Она просила у меня совета.

— И что ты ей сказала?

— Что она должна стать вообще хорошей, а не только с ним, тогда он захочет с нею дружить.

— А она?

— Сказала, что плевать ей на других. И глаза при этом злые сделались. Мне горько, что не сумела ей ничего объяснить. Видно я плохая подруга.

— Вот видишь, не надо тебе с нею водиться.

— Надо. Кто-то должен ей помочь. Мама говорила, что Лизе нужен хороший отец.

— Александра Сергеевна отказывается ее учить?

— Нет, конечно! А ты попросила папу перевести тебя в мой класс? — вдруг спросила Валя.

— Никак не могу решиться.

— Поскорее решайся. До свидания. Заходи.

И убежала. А я загрустила.

РОКУЭЛЛ КЕНТ

Ко мне пришла в гости племянница соседки тети Веры Олеся с большой папкой для черчения и показала рисунок, который собирается отнести в художественную школу на конкурс, перед тем, как сдавать вступительные экзамены.

— Почему ты домик нарисовала как-то странно, черточками? — удивилась я.

— Это такой способ рисования — графика, — ответила подруга.

Потом она очень осторожно развернула белую бумагу, и передо мной появилась огромная черно-белая лакированная обложка книги, на которой особыми, неровными буквами было написано «Рокуэлл Кент». Олеся не дала мне книгу в руки, а сама листала, стараясь не замять уголки страниц.

— Здорово пишет?! Так говорят о настоящих художниках. А вот графическая работа.

И Олеся открыла передо мной страницу. Я остолбенела. При первом взгляде на картину меня будто током ударило. Сначала не могла сообразить, что поразило меня в этом рисунке. Внешне ничего особенного. Простым карандашом на белом фоне изображена достаточно крупная женщина с приятным, усталым лицом. Она стояла в развалинах на коленях. Олеся хотела перевернуть страницу, но я молча отстранила ее руку. Глядя на лицо, фигуру женщины, отдельные камни, я пыталась понять, что потрясло и удивило в этом, казалось бы, торопливом наброске? Рассмотрение отдельных частей картины ничего не дало. Значит, на меня странно действует вся картина. Несколькими простыми линиями художник изобразил добрую, сильную женщину. В натруженных руках, крупных формах ног, в изгибах губ чувствовались страдание и непосильная тяжесть забот. Почему камни вокруг? Она погорелица? Камни не похожи на пепелище. Они вдруг представились мне разбитой судьбой, несбывшейся мечтой. Взгляд упал на мелкие буквы под картиной: «Измученная войной Европа».

— Кто такая Европа? — спросила я у Олеси.

— Это часть материка. Мы тоже в Европе живем.

Значит, усталая женщина — это измученная войной страна?! ...И поплыло из глубины памяти:

Славная осень, морозные ночи,

Ясные тихие дни...

Здорово и просто! И здесь только тонкие карандашные линии. А передо мной — трагедия всей Европы.

Олесе надоело ждать. Она нетерпеливо отвела мою руку, желая показать то, что ей понравилось в картинах. Но я была уже переполнена эмоциями.