Надежда
Шрифт:
Опять успокаиваю себя словами: «Что наши мелочи по сравнению с мировой революцией?!» Витек! Ты еще не забыл ее? Только ты всегда понимал меня по-настоящему! Вразуми меня. Помоги справиться с собой!
КОМСОМОЛКА
Вступление в комсомол назначено на двадцать второе апреля. Кандидатуры обсуждались трижды. В классе все происходило обыкновенно: учительница зачитала список общественных дел за все пионерские годы, и одноклассники проголосовали «за». Колька Корнеев пошутил в мой адрес:
«Веселая, добрая, но очень старательная и
И на совете дружины все протекало формально, потому что всех нас знали как облупленных! А вот на комсомольском активе досталось! Сначала гоняли по Уставу ВЛКСМ. Потом такие вопросы задавали, какие раньше и в голову не приходили!
«Чем пионерская общественная работа отличается от комсомольской?», «Что главное в жизни?», «Почему у нас такие отношения с Америкой и Германией?», «Кем легче быть — Стахановым или Александром Матросовым?», «Имеем ли мы право спорить, возражать старшему, начальнику?»... Вышла из комитета: голова кругом, лицо горит. В мозгах колом стоят слова: «Подумай месяц, достаточно ли ты взрослая, чтобы двадцать второго апреля идти в райком комсомола?»
Я всегда считала, что не словами, а работой надо доказывать свои положительные качества, и делала все, чтобы мимо меня не прошло ни одно интересное или важное мероприятие. Но сегодня поняла, что я только хороший исполнитель. Анализировать события не умею, глубоко о политической жизни страны не задумываюсь, не делаю выводов. Перед сном я отчитываюсь перед собой о прошедшем дне, но в основном о выполненной работе и личных взаимоотношениях. Читаю газеты, но выступаю на политинформациях, как на уроке истории, живу событиями класса и домашними проблемами.
После собрания я стремилась больше общаться со старшеклассниками. Но их тоже в основном интересовали уроки. Немного успокоилась. Зачем переживаю? Если я активная пионерка, значит, сумею стать хорошей комсомолкой. Чего не пойму — подскажут, помогут.
И вот настало двадцать второе апреля. Семь человек из нашего класса, бледные до посинения, собрались у пионерской комнаты. Я прижимала к лицу маленькую книжечку «Устава», повторяла трудные места и тем самым отвлекалась, пытаясь усмирить дрожь в коленях.
— Тебе хорошо, а у меня голос дрожит и руки трясутся, — выбивая зубами барабанную дробь, говорила Нина, подружка по парте.
Классная вожатая Галя начала нас весело тормошить:
— Что вы как замороженные! Вас не на казнь поведут, а в комсомол, во взрослую жизнь. Это не наказание, а честь. Встряхнитесь!
Пришла Аня, новая школьная пионервожатая. Стремительная, с яркими лучистыми глазами, белозубой улыбкой. Она, оглядев нас уверенным, чуть ироничным взглядом, обратилась к Гале:
— Ты кого мне привела? Это им я должна буду вручить вместо галстука настоящее знамя?! Не поведу этих синих цыплят в райком! Ну-ка, плечи расправить, головы выше! Где твердый взгляд? Улыбку дома оставили? Может, и головы пристегнули пустые?
Мы натянуто заулыбались. Очень удачными штрихами обрисовала нас Аня.
— С улыбкой приободряется весь организм человека. Ясно? Перестроиться! Передо
Мы окончательно растормозились и на станцию пошли, весело болтая о мелочах.
Погода была чудная. При подходе к улице, на которой находился райком, опять заволновались. Аня тоже стала строгой. Посмотрела на часы:
— Рано пришли. Полчаса погуляем. Нам к одиннадцати.
Пошли в сквер. Минуты ожидания казались вечностью. Чтобы как-то отвлечься, разглядываю близлежащие деревья и кусты. Раскрывались крупные почки сирени, засыпая коричневой шелухой землю. Светлая зелень неразвернувшихся листков пахучая, гладкая внутри, бархатистая снаружи. Крыжовник мелкими узорными листочками оживил серую обветренную землю парка. Издали он кажется кудрявым и праздничным. А почки черной смородины набухли, сделались шаровидными, но чуть-чуть не хватает им солнышка, чтобы разорвать зимний кафтан. Кто же придумал высадить в сквере плодовые кустарники? Умница!
Мимо меня проехал на старом ржавом трехколесном велосипеде мальчик лет шести. Вслед за ним бежала ватага малышей от трех до семи лет. Видно, очередь установили. Велосипеды — еще редкость.
Слышу: вожатая собирает всех членов школьного комитета и зовет нас. Мы степенно подходим к большому красно-коричневому двухэтажному зданию. Дверь заперта. Все в недоумении. Постучали, на всякий случай. Тишина. Тут самый высокий из комитетчиков, показал на записку, приколотую к верхней планке двери: «Все уехали на мероприятие на Желтое озеро, а я пошла в магазин. Вера».
Аня растеряно пробормотала:
— За месяц договаривались на двадцать второе, в плане записали, а сами уехали на озеро обмывать.
— Кого обмывать? — спросила я.
— С буфетом, значит, с водкой, — пояснила Галя и смущенно опустила глаза.
— Как же так! Ведь нас же в комсомол сегодня...
И мы, и группа ребят, приехавших из окрестных сел для вступления в новую фазу своей жизни, стояли, тесно сгрудившись, растерянные, потрясенные обескураженные безразличием и безответственностью тех, кому обязаны верить, кого должны уважать. Топчемся на одном месте как бараны, молчим с убитым видом.
Желание быть самой лучшей комсомолкой на мгновение показалось мне большой глупостью маленькой девочки. Важность предстоящего события упала чуть ли не до нуля. Это обстоятельство заставило прочувствовать и осознать ранее не испытываемое страдание. Оно было безжалостно и неотступно. Попыталась отделаться от него разговорами, но без всякого успеха.
— У всех бывают рецидивы и опрометчивые поступки. Не переживайте, примем вас на Первое Мая, — успокаивала нас Аня, виновато улыбаясь.
В ее голосе не было энтузиазма. Она понимала нас. Мы разбрелись по скверу. Я села на скамейку, стараясь «причесать» свои мысли, как говорит моя любимая математичка. Чего переживаю? Ведь не я же плохая? Видно, начальники не с любовью, с насильственным прилежанием относятся к своему делу. А мы-то, дурачки, дрожали, ожидая их «суда», их мнения о нас! Щелкнули лопоухих по носу! Вот тебе истины, не подверженные сомнениям! Только шутки здесь неуместны. Обида никак не проходила. Досада долго возмущала. Так и не успокоившись, пошла домой.