Надежда
Шрифт:
— Сколько она у тебя украла? — спросил он у студентки требовательно.
— Десять рублей, — еле слышно пролепетала девушка.
Парень резко завернул руку цыганке за спину:
— Отдай сейчас же или переверну тебя кверху ногами и все вытрясу!
Обманщица мгновенно вытащила деньги из-за пазухи. Незнакомец вернул их пострадавшей, потом решительно взял ее за руку и увел от цыганки. Я, любопытная, пошла за ними.
— Цыгане — хорошие психологи, умеют выбирать жертву. Ко мне не подойдут. Да не оглядывайся на нее!
— Я боюсь, — прошептала еще не пришедшая в себя девушка.
—
— Да.
— Это их метод. Они наглые и жестокие. Маме моего друга цыганка сказала, что ее сын умрет в восемнадцать лет. Десять лет бедная женщина не могла забыть об этом! А ведь она четверых детей одна растила.
— Сбылось? — с дрожью в голосе спросила студентка.
— Глупенькая. Учусь с ним вместе на юридическом.
— Но люди говорят, что они на самом деле многое могут.
— Вранье. Обыкновенные люди. Просто используют людские слабости. Дар предвидения — редкий, как и талант. Я понял их «кухню», когда был совсем маленьким. Зима в тот год была холодная. Напросилась к моей маме цыганка с кучей деток погреться. Мать пожалела их, пустила, чаем напоила. Потом разговор почему-то о наших соседях зашел. Моя мама с сочувствием рассказала об их бедах. Цыганка попрощалась и ушла. А на следующий день прибегает к нам эта соседка радостная такая и говорит:
— Всю свою судьбу теперь знаю, и про сыночка тоже. Сказала мне цыганка, что он в городе учится на художника и будет знаменитым. Я ей два куска сала отвалила за это и детям всю старую Вовочкину одежду отдала. Сало она мне хотела вернуть, да кто ж его есть станет? Она, когда гадала, плевала на него и чем-то посыпала. Пусть сама ест на здоровье!
На самом деле сын обманывал мать, в городе не учился, пил, художник из него не вышел. Цыганка наврала с три короба. Тетя Поля с радости все бы отдала ей, да только давать-то больше нечего было. Сама со щей на кашу перебивалась. С тех пор как увижу кого-нибудь в лапах этих «трутней», так сразу иду выручать, — улыбнулся молодой человек и, попрощавшись, отправился по своим делам.
Через неделю пришла я к подружке Оле, а она сидит у дома на лавочке с Аней и еще с какой-то девочкой и плачет. Цыганка у всех троих деньги выманила.
Я позвала Толяна. Он собрал старшеклассников, и мы побежали искать цыганку. Нашли, как и ожидали, у вокзала. Ребята заманили ее в скверик, подальше от подруг, окружили кольцом и потребовали вернуть деньги. Гадалка сначала поливала нас ругательствами и угрозами, но, когда двое десятиклассников заломили ей руки за спину, а старшие девочки стали обыскивать, она сдалась.
Когда цыганка вернула бумажные деньги, старший из нашей компании сказал:
— Мелочью подавись. Запомни, если когда-нибудь ваши люди обидят наших друзей, спуску не ждите!
Мои подружки поблагодарили ребят и разбежались по домам.
В ЗАВОДСКОЙ СТОЛОВОЙ
Возвращаюсь от Пети. Пронзительный ветер несется по улице, пригибая к земле прутики кустов и жухлую траву, срывает с деревьев остатки листьев и семян. Молодые березы низко кланяются, выпрашивая у ветра помилования. А он зол и неумолим.
Спряталась
В какой-то момент представила себя брошенным, голодным песиком, который, поджав хвост, бежит как-то боком, опустив голову в поисках теплого, тихого местечка.
Опять вижу знакомого старика с собакой, везущей пустой возок. Все лето он косил газоны, а огромный пес, впряженный в тележку, возил траву. Старик полноватый, седой. Идет, еле переставляя ноги. Собака ему под стать — старая, усталая. Она тяжело дышит, даже хвостом не виляет, бережет силы, будто понимает, что без нее хозяину будет совсем худо.
Сопровождая печальную пару, я попыталась завязать разговор со стариком. Разломила свой кусочек хлеба пополам и положила перед отдыхающей на асфальте собакой. Она повернула голову в сторону хозяина. Тот кивнул. Собака вмиг проглотила угощение. Не успела я обратиться к старику, он опередил:
— Коровка — кормилица наша. Ей траву возим.
Я отдала собаке и свою долю. Возок медленно катится дальше по знакомой дороге. Иду позади них. Заношенная рабочая куртка облегает могучие когда-то плечи и широкую спину старика. Вдруг рядом с ним появилась худенькая старушка, без палки не способная поднять согнутое в пояснице тело.
— Иди к детям, милая, — сказал ей старик удивительно ласково.
— За тебя боюсь, — прошуршала она.
— Что за меня бояться? — усмехнулся он мягко.
Было в этой тройке что-то удивительно доброе, до слез трагичное.
Я подошла к ним.
— Почему вам не помогают дети?
— Внуки малы еще.
Старик показал рукой ниже пояса.
— Почему не отдадите их в детдом?
— Родные ведь. Помру, тогда все само разрешится...
За разговором не заметила, как добралась до завода. Сразу почувствовала, что жутко хочется есть. Даже голова закружилась. В столовой на столах иногда остаются недоеденные кусочки хлеба. Я бывала здесь.
Очереди нет. Присела за крайний неубранный стол. Передо мной — красивая молодая женщина с усталым грустным лицом и маленькая сухонькая старушка в черной стеганой безрукавке и коричневой кашемировой шали. Молодая сняла тарелки с подноса и взялась за ложку. Но не успела поднести ко рту, как шипящий шепот остановил ее:
— Подай ложку, — потребовала пожилая. Молодая (наверное, невестка) испуганно огляделась по сторонам и опустила голову к тарелке.
— Подай, — жестко повторила старая женщина.