Наемник
Шрифт:
Капитан негромко рассмеялся.
– Это уже слишком, Свенсон! Должно ведь тебе что-то остаться на память! За удавку спасибо, а пальчики будешь показывать внукам. Если доживешь.
– Доживу. Во всяком случае, постараюсь.
Кивнув, Керк спрятал удавку в карман. Полезная вещь; вроде бы не оружие, однако в умелых руках опасней, чем клинок и штык. С подобными предметами его учили обращаться, и из занятий этих он вынес убеждение, что человеческая жизнь хрупка, ибо отнять ее можно сотней разнообразных способов. Просто удивительно, сколько вполне безобидных штуковин годилось для такого
Свенсон поерзал на стуле, потом наклонился к нему.
– Спросить хочу, КК… Помнишь, ты сказал: война - слишком серьезное дело, чтоб доверять его военным…
– Это не мои слова - Талейрана.
– Пусть Талейрана, дьявол с ним… Ты мне вот что объясни: если не военным, не генералам и полковникам, не нам с тобой, то кому?
Керк пожал плечами.
– Не знаю, Свенсон. Валгаллой клянусь, не знаю!
– Но этот парень, Талейран, он ведь кого-то имел ввиду?
– Политиков. Он говорил о политиках.
Губы Свенсона презрительно скривились.
– Политики! Я б им одно доверил: стирку солдатских подштанников! Самых ветхих - новые-то украдут… Ты на Мобуту погляди - был генерал как генерал, а сделался политиком, так обобрал своих и бросил! Сколько у него миллиардов? Три? Четыре?
– Говорят, шесть, - отозвался Керк, согласно кивая головой. С политиками в самом деле творилось что-то неладное - может, выродились со времен Талейрана или, наоборот, их эволюция шла закономерно, в строгом согласии с техническим прогрессом. Прогресс, как знают все, движется финансами, а не отжившими сантиментами вроде чести, патриотизма и верности долгу.
Бойцы, однако, должны сражаться, подумал Керк, припоминая, что не один Дювалье придерживался этой аксиомы. С ним был согласен майор Толпыго, первый наставник Керка в "Стреле"; майор лишь уточнял, что сражаться надлежит за родину, за матерей и жен и за то, чтобы чекушка стоила рубль сорок девять. По мнению майора, эта цена являлась критерием стабильной экономики, а значит, войны лучше поручить производителям чекушек - или хотя бы тем из них, кто держит цены и не разбавляет горячительное.
Керк уже собирался поделиться этой мыслью со Свенсоном, но тут в помещение ввалились Росетти и Деннис.
– Чем угощаешь?
– спросил итальянец, присаживаясь к столу. Деннис молча плюхнулся напротив и с мрачным видом вытер пот со лба; он был тучен, краснолиц, не любил жару и ненавидел Африку.
– Чем пожелаете, - ответил Керк, хлопнув ладонью по карману, что означало: я, мол, при деньгах.
Заказали хорошего виски, шотландского, выпили, и Деннис, побагровев еще больше, пробурчал:
– Завтра летишь?
– Завтра.
– Куда?
– Через Алжир в Париж. Потом - домой.
– Париж… - эхом откликнулся Деннис, уставившись взглядом в угол.
– Париж! Завидую! Париж подходяшее место, чтобы забыть о Ялинге, Киншасе и остальном африканском дерьме… - Он потянулся к стакану, глотнул и сообщил: - Не континент, а страшный сон!
– Зато деньги платят, - изрек практичный Свенсон и собирался добавить что-то еще, но тут, перехватив инициативу, заговорил Росетти:
– Кстати,
Деннис и Свенсон хмыкали, усмехались, но слушали эту историю с интересом - язык у Росетти был без костей, и байки его отлично шли под горячительное. Что до Керка, то он кривился и мрачнел. Снились и ему такие сны, снились!.. Ну, не совсем такие, но похожие, правда без олив, роскошного гроба, кортика при бедре и мундира в орденах. И, разумеется, без кардиналов и папы.
Яма, однако, в них была.
Глава 1
Калифорния, Сан-Франциско и Халлоран-таун;
15 июня 1997 г., утро и первая половина дня
Небо было знойным, мутным, подернутым желтовато-серой пеленой; казалось, оно давит на плечи Каргина неподъемным грузом, пригибая к пыльной, такой же желтовато-серой земле. Будто и не небо вовсе, а плоский каменный монолит, крышка огромного гроба, подпертая тут и там изломанными пирамидами гор. Горы выглядели мрачными, бесплодными, совсем непохожими на Альпы в уборе из льдов и снегов или никарагуанские нагорья, заросшие влажным тропическим лесом.
Чужие горы, чужое небо… Похожее на то, которое видел Каргин на Черном континенте, однако он твердо знал: тут не Африка.
Яма. Глубокая, трехметровая, с валом небрежно откинутого каменистого грунта. На дне - люди, молодые парни, босые, в висящих лохмотьями защитных гимнастерках. Двое мертвых, пятеро живых. Вернее, полуживых: ворочаются, стонут, скребут обрубками пальцев по стенкам ямы, крутят головами; лица в засохшей крови, на месте глаз - багровые впадины, щеки изрезаны ножом, в провалах ртов - беззубые десны, вспухшие языки.
У земляного вала - мужчины. Смуглые, горбоносые, в странных круглых шапках, с карабинами и автоматами, притороченными за спиной. В руках кетмени. Их стальные блестящие лезвия ходят вверх-вниз, засыпая лежащих в яме ровным слоем земли и камней. Слой вначале тонок, и Каргину удается различить очертания мертвых тел под ним и тех пятерых, которые еще ворочаются, стонут и мычат в бессильной попытке отсрочить неизбежное. Но кетмени в неспешном ритме взлетают вверх и падают вниз, глухо стучат комья сероватой почвы, яма мелеет на глазах, сливается с горным склоном, исчезает… Мужчины, выпрямившись, стирают пот, переговариваются резкими гортанными голосами, спускают штаны, мочатся. Каргин, невидимый призрак, грозит им кулаком, скрипит от ярости зубами, потом запрокидывает голову, смотрит в небо - там, на мутном облачном покрывале, расплывается багряный круг.