Нагант
Шрифт:
А Матвей дрожал, понурясь, пряча саднящую руку в рубахе.
– Начинаем обряд боголожества! – провозгласил священник. – Жених и Невеста, подойдите ко мне!
Матвей сделал шаг к амвону, и тут из-под его живота выпала давно припрятанная кукла и заметалась между прихожан. Увиливая от пинков, она неслась к крысиной норе, отвратительно повизгивая, но прыткий священник настиг проказницу и кадилом размозжил голову. Мозг наплыл ей на брови, стекал ручейками. Кукла успокоилась, уселась и, обмакивая пальчики в рану, увлеченно стала облизывать
– Невеста в подоле принесла! – во всеуслышание сообщил священник.
Жених обидчиво скривился, кто-то засвистел, метнул в Матвея кочерыжкой, но Матвей стоически выдержал позор.
Пятый сынок перебрался на плечо священнику, вывалил длиннющий язык, испещренный письменами, и священник прочел с языка слова венчального обряда – какие-то гулкие междометия, а под конец обратился к брачующимся:
– Согласен ли Жених из одного кувшина с Невестой мыться?
– Да, – кивнул всепрощающий Жених.
– Согласна ли Невеста из одного кувшина с Женихом мыться?
– Да, – сказал Матвей.
– В знак вашего согласия обменяйтесь кольцами!
Жених извлек золотое кольцо, а Матвей скорбно показал обезображенную кисть:
– Мне ваш сынок палец откусил вместе с кольцом, пусть вернет!
– Неслыханно! – взревел Жених, отшвыривая Матвея. – Невеста ни чести, ни кольца не уберегла. Свадьба отменяется, вместо свадьбы – прощальный обед!
Пятый сынок сиганул в церковную чашу с кагором, развел под ней огонь и начал варить из себя пунш.
– Содержанка! Шлюха! – улюлюкало сборище, преследуя Матвея. Существа с множеством мелких цепких лапок заползли Матвею под рубаху, и он ощутил их жгучие укусы. Матвей побежал к выходу, но двери уже сторожили архангелы, и на каждом был лошадиный хомут.
– Хоть в окошко поглядеть! – взмолился Матвей. Посреди соборного двора монахи в черных клобуках ставили виселицу, верхом на перекладине сидел рыжий мужичок и петлю мылил.
Боковым зрением Матвей увидел приближающиеся к нему фигуры в темных капюшонах, мелькнула чья-то рука с шипастым кнутом, у Светлого Жениха встал дыбом шерстистый загривок.
Собор закачался, затряслись стены, точно кто-то хотел освободить Матвея, а сам Матвей онемел, омертвел, кожа пожелтела, кости иссохлись, отпали мышцы, лопнули сухожилия, глаза втянулись, руки заплесневели, из ног жижа потекла, горло прилипло к позвоночнику, шея перестала гнуться.
Распахнулись двери собора, в лучах черного света показался исполинский палач в алой мантии, и в руках его была Смерти Коса.
Тошнота
Ирина Арнольдовна, утонченная особа, любившая слова «отныне» и «сполна», с нескрываемым отвращением готовила завтрак, когда коммунальная соседка Вера Макаровна присела на краешек стола и повела разговор о своих растрескавшихся пятках.
– Вот вы, Ирина Арнольдовна, интеллигентная женщина, посоветуйте, вазелином или подсолнечным маслом, – спрашивала она без эмоций, потому что для
– О чем шепчется прекрасный пол? – угодливо пробазлал над ухом Ирины Арнольдовны ее муж, Герман Тарасович.
– Извините! – слабо вскричала Ирина Арнольдовна и понеслась по коридору, чавкая вьетнамками.
– Телефон, наверное, – кивнул ей вслед Герман Тарасович и рассмеялся на «це».
– Эх, – безразлично похаяла жизнь Вера Макаровна, колупаясь в пятках.
Герман Тарасович взволнованно поскоблил живот. Он относил себя к «шестидесятникам» и в последнее время испытывал искреннюю неловкость за нынешние бардак и разруху, спровоцированные некстати оброненными словами правды и просвещения.
Раньше, бывало, Герман Тарасович, довольствуясь малой славой и осознанием посильности вклада, точил перед Ириной Арнольдовной долгие лясы, типа: «Мы, шестидесятники, подобно трудолюбивым термитам, разрушали систему изнутри, подтачивали ее устои, несли в народ семена разума и демократии!»
Правда, в последние годы он все меньше говорил глупости про термитов…
Вера Макаровна увидела, что глаза Германа Тарасовича налились мыслью, и попыталась сбежать. В течение многих лет она безропотно поддакивала ему, но сегодня решила – баста!
– Мы живем на обломках империи, – вольно начал Герман Тарасович, – умирающей империи… Экономика разложилась, стали заводы…
Вера Макаровна прикинулась дурой:
– Сметана подорожала, колбаса, пятки зудят…
«Не понимает! – с ужасом подумалось Герману Тарасовичу. – Говорим на разных языках. Отупевший от голода народ не способен мыслить абстрактно, в большем масштабе… Выше пяток – торричеллиева пустота!» – горько заключил он.
По коридору возвращалась с валидолом под языком Ирина Арнольдовна.
– Завтрак поспел, – перекрестилась Вера Макаровна и вывернулась из-под умного взгляда Германа Тарасовича.
Тот, как был в трусах, насвистывая, удалился в комнату.
«Но, с другой стороны, что, как не растрескавшиеся пятки есть немой укор парламенту и правительству», – горячился Герман Тарасович. Он вообразил себе что-то вроде плаката, на котором крупным планом, как ржаные караваи, красовались бы израненные пятки богоизбранного народа.
Ирина Арнольдовна старалась не смотреть на мужа в момент принятия им пищи. Герман Тарасович имел пренеприятнейшую особенность одновременно жрать и делиться новостями, сопровождая все это пантомимой для наглядности.
– Знаешь, Ирусик, ты была абсолютно права: Вера Макаровна – безнадежна. – Он по-цыплячьи свесил конечности. – Что бы ни случилось, с нами останутся Гумилев и Пастернак, Ахматова и Солженицын. – Он встревожил голос: – А что останется у таких Вер Макаровн? Ничего, кроме натруженных ступней! Этот народ способен только вылизывать господский зад! – Герман Тарасович вывалил язык в картофельном налете и препохабнейше лизнул невидимый зад, обхватив его руками.