Наледь
Шрифт:
— Не мог я знать — твое воленье — нам несет: не перемену — разрушенье. Забыв, что очевидность зла, она не каждому видна, я отпустил тебя в дорогу, не оказав вослед подмогу. — Царь Обезьян с ярым отчаянием ударил себя кулаком в нервно и часто вздымавшуюся дыханием грудь. — Но грех не делят на двоих, мой путь — он в стороне и тих. Он чужд нужде страны твоей и на обочине страстей.
— Ты хочешь сказать, дальше я иду один? — голосом, севшим от непритворного прозрения ужасных перемен и последствий, рукотворно произошедших от собственной опрометчивости, Яромир просительно обратился к Царю Обезьян.
— Отсюда — да! На бой и суд. Но я все время буду тут! — витиевато все же пообещал Хануман свое дальнейшее участие в делах друга.
— И что мне надо
— Живи пока, как жил и прежде. Позволь питать себя надежде. Когда достигнет Смерть порога, ты обретешь свой путь от Бога! Теперь иди. — Царь Обезьян отвернулся от растерянного, в страшных предчувствиях, инженера, демонстративно уселся, приняв позу лотоса, и отключился, словно впал в прострацию. Давая тем самым понять, что более ничего сказано им не будет.
Яромир, небрежно и наспех примотав «лукавую грамоту» заново к оборванной перевязи грубым самодельным узлом, тишком выскользнул из подсобки, словно вор, пойманный на краже со взломом и отпущенный с презрением милосердным хозяином. Лишь опять оказавшись вне заводских стен, он смог полноценно вздохнуть и на мгновение отключился от реального бытия из-за свежести непривычно морозного воздуха. Когда фиолетовые мушки исчезли из глаз и кровь бодро побежала по ненасытному телу, Яромиру наконец удалось оглядеться. Ничего подобного раньше не было! Вокруг него и в самом деле во множестве порхали мухи, огромные, медленно неуклюжие, и вовсе не фиолетовые, а призрачно белые. Холодные и тяжелые, они неприятно садились на его лицо, тут же растворялись водянистой каплей. Яромир вытянул вперед открытую ладонь, долго созерцал их вихреобразный полет и приземление. Потом поднял голову и посмотрел наверх, в затуманенные облаками небеса. По всему пространству, доступному его взору, кружился игривыми хлопьями и падал снег.
III
Раннее утро приветствовало его тусклым, равнодушно безжизненным светом. С ночи похолодало еще сильнее против обычного, хотя температуры даже около нулевой отметки теперь в городе Дорог стали редкостью. Яромир торопливо шагал через засыпанные глубокими сугробами огороды, то и дело проваливался по колено, валенки его намокли, не спасали и новенькие галоши. Впрочем, огороды нынче являли собой лишь голое название. Ничего на них не росло, который уже месяц из-под снега вешками торчали остовы помидорных шпалер, да изредка под ногами проскальзывала скрипучая, задубевшая полиэтиленовая пленка, обтрепавшаяся с порушенных рам тепличных крыш. За муниципальным особняком, в градоначальственной оранжерее, еще оставалась кое-какая зеленая растительность, но и ее ждал скорый конец — председатель Волгодонский последние дни тяжело болел и уже не покидал пределов жилой комнаты, выделенной ему по должности во втором этаже мэрии.
Достигнув площади, Яромир вовсе не поспешил домой, как делал с некоторых пор, сегодня печальная необходимость влекла его в пределы чайной «Эрмитаж», хотя инженер отдал многое, лишь бы никогда более не пересекать ее постылый порог. Причина заключалась вовсе не в бабке Матрене, ошибочно было бы и подумать такое. Напротив, семейство Калабашек как раз выказывало ему сердечное сочувствие и пылкое обожание, соответственно от старшей и младшей сестры. Однако у Матрены теперь, что называется, хлопот полон рот, и дома бабке все равно, что и не случалось бывать. Видаться с ней приходилось в чайной, без перебоя открытой с недавних времен с утра до вечера и с ночи до утра. А чем дальше, тем больше Яромиру не желалось появляться в «Эрмитаже». Противно и сомнительно. Ибо не столько внутренний облик, сколько само содержание бабкиного заведения в основе своей преобразилось.
Яромир задержался несколько возле газетного стенда. Дабы воочию узреть и заодно напомнить себе о грядущих тягостных хлопотах субботнего дня. Сообщение присутствовало на своем месте.
Дворник Мефодий, недовольный и трезвый, как иудей на Пасху, задумчиво работал поодаль ломом, мерными ударами скалывал наросший на тротуаре лед. Рядом сновал с трехколесной жестяной тачкой помощник Кирюшка, шмыгал сопливым носом, сверкал красным драным ухом, украдкой вытирал слезы. С укоризной поглядывал на Яромира, косвенно считая его причиной своих несчастий. Едва на город обрушился с небес хлад и снег, как городским дворникам житья не стало — успевай поворачиваться! Некогда более прохлаждаться в «Мухах!», о божественном опохмелении на второй день и речи не шло. Что, конечно, не добавляло озверевшему Мефодию приветливости и радушия в настроениях. Надо заметить, старший дворник искренне считал самым блаженным для себя событием именно тот период запоя, который принято называть тяжелым похмельем, ибо отходить медленно и с толком от предыдущих возлияний отчего-то почиталось им за высшее экстатическое ощущение. Теперь же и о непосредственном запое не стоило и заикаться.
— Проходи, чего встал? — с крайней нелюбезностью окликнул он Яромира и даже воинственно погрозил неприятно заточенным орудием своего труда. Впрочем, вовсе не из-за личностной вражды к заводскому сторожу, подкинувшему бедняге дворнику прорву внеурочной работы. Вынужденный абстинент Мефодий, словно отрицая невыгодные перемены в своей жизни, ко всем обращался равно озлобленно. А кое-кому из неосмотрительных спорщиков и в самом деле доставалось по горбу, да ломом.
В помещении чайной дым уже не висел топором и не стоял коромыслом. Не витал и прянично ладанный дух, умягченный теплом домашнего уюта. Отныне здесь негативно и удушливо пахло хлоркой, пластиковые столики «под мрамор» стыдливо прятались под мерзостной желто-синей клеенкой общепитовских скатертей, в глиняных ширпотребовских вазочках пошло красовались искусственные ромашки. По существу, в обеденном зале «Эрмитажа» неизменным оставалось только одно — примерное и обязательное присутствие сплоченной и верной друг дружке четверки «приблудных» завсегдатаев, но именно в них и было все дело.
Тихие и покорные сидельцы, прежде считавшие копейки на чай и общий для всех пирожок, вдруг неведомо каким образом преобразились в горлопанов и действующих оппозиционеров, сотворив из мирной и обывательски-доступной чайной некое подобие парижского политического клуба середины девятнадцатого века. О, вовсе не интеллектуальный «Проворный кролик» или его прообраз был явлен растерянному оку горожан, а самая настоящая фаланга времен Луи-Филиппа, чуть ли не штаб-квартира словопоносных карбонариев и люмпенствующих блузников, затевающих неизбежное свержение монархии.
Яромир тоже не сразу прозрел на их счет. Опять спасибо Митеньке Ермолаеву-Белецкому, умница каких мало, ему даже и благодушному приятелю своему Евграфу Павловичу мозги вправить удалось. Какое, мол, грядущее самосознание масс, неужто вы бредите, любезный друг? Опасные, воистину приблудные остатки, вырядившиеся в чужие личины, да протрите же глаза! Они и протерли, и Месопотамский и вслед за ним Яромир, первый — нехотя пререкаясь, второй с уважительным послушанием. Это-то главная городская зараза и есть, пускай пришла и не сама по себе, в городе Дорог такого попросту не бывает. Но отражает верно то, что сейчас происходит вовне, а вот откуда взялась изначально — подумайте и прикиньте сами.