Наледь
Шрифт:
Ничего не исторглось оттуда, никакая вообще жидкость. Густой клубок, даже и не чудовищно-беспросветного, но абсолютно несуществующего мрака повис над чашей облаком, мгновение спустя всосался воронкообразно внутрь, а вместе с ним в неведомую бездну канули звуки и запахи, тени и свет, сама зала «Любушки» словно бы растворилась и унеслась в никуда. Яромир потерял всякую ориентацию в четырех измерениях, внезапно сделавшихся больше, чем вселенная, и меньше, чем самая крохотная ее частица, причем одновременно; теперь инженер натурально вопил от опутавшего его кошмара и желал только одного —
Вокруг него еще раздавались отдельные крики, кто-то вставал с колен, упав невольно ниц, кто-то вытирал пену с искусанных в кровь губ, кто-то, дико вращая глазами, отгонял от себя незримую стаю призраков. А Майя пила из чаши. Яромир увидел это и понял вмиг — всякая прежняя жизнь для него кончилась тоже.
— Ну, вот и все, — откуда-то из глубины донесся до него сухой голос Корчмаря, так мог бы сказать привычный ко всему тюремщик, бездумно закрывая за осужденным дверь и не делая гордости из повседневной штатной работы.
Черное сукно вновь опустилось на мертвое, теперь по-настоящему, лицо Майи, процессия в обратном порядке направилась прочь из пивной. Никто из четы Чуркиных ни разу не обернулся в сторону заводского сторожа, тем более не предложил проститься с девушкой его мечты хотя бы у порога. Лишь один из сопроводителей, споткнувшись о приступку так, что зашатались ненадежные носилки, вспомнил упущенное и обернулся.
— Похороны завтра в семь. Вторая линия, семейный склеп «Лебединая песня», — пригласил он как бы всех присутствующих в пивной, сразу сделал следующий шаг, не желая задерживать долее.
Яромир остался у стойки. Что-то он ел, что-то пил, обстоятельства последовавших за смертью Майи часов не желал замечать, и часы эти проходили мимо него. Только с уходом последнего посетителя — отмеченным для себя пределом — Яромир позволил своему «Я» очнуться и оглядеться. В пивной их осталось двое, сам господин заводской сторож и Корчмарь. Демонический бармен стоял с хозяйской стороны, широко опираясь кулаками на цинковую окантовку, вовсе с видом негостеприимным, и вопросительно-раздраженно смотрел на Яромира. За его спиной, с живописного панно, ухмылялась дегенеративно-принужденно девушка с дубинообразной косой.
— Ну? — первым прервал тягостное молчание бармен.
Яромир не выдержал его пристальный взгляд, да и кто бы выдержал? Проглотил ледяной комок в горле, в ничтожестве своем принял позу трепетного смирения и, пытаясь найти верный тон, спросил:
— Глубокоуважаемый господин Корчмарь, простите мою бестактную и неуместную навязчивость. Вы — Смерть?
— Ты бы еще поклонился в землю! — огрызнулся Корчмарь, хотя и было заметно — глубокоуважаемый господин польщен и доволен — значит, тон выбран верно. — Сообразил наконец. Прежний прохвост Доктор — тот оказался догадливее тебя. И дальновиднее, коли драпанул из города на второй же день, как пошел снег. Ну, ты и сам об этом знаешь!
— Многоуважаемый господин… — начал было Яромир следующую фразу, но договорить не успел.
— Вот чего не терплю, так это раболепия. Я здесь слуга, а ты вроде посетитель. Поэтому останемся друг с другом на «вы», и более ничего не надо. Как прежде.
Яромир кашлянул смущенно. Но и почувствовал облегчение — не то чтобы отношение его к Костику вернулось в давнишнее русло, об этом не могло идти и речи, — зато смертоносную чашу сей час бармен ему подносить явно не собирался, уже неплохо.
— Вы думаете, наверное, что я самонадеянная дрянь? — Яромир бестолково крутил в руках пустую пивную кружку, спросил же для порядку, чтобы устранить неясность между собой и барменом. Справедливости ради надо признать — Костик ни разу за прошедшее со дня катастрофы время никак не выразил инженеру неудовольствия или осуждения, хотя видались они не однажды. — Режьте правду-матку, я стерплю. Тем более, от вас.
— Я думаю, вы — Иван-дурак, — ответствовал ему Костик, растянув лукавый рот в сардонической ухмылке. — Который из сказки.
— Не понимаю, с какой стати? — Яромир несколько обиделся. Надо же, решился открыть душу Смерти, а в результате над ним же издеваются. Сволочь все же Корчмарь, ни на грош нет в нем благочиния, приличествующего той страшной универсалии, кою он призван отображать.
Костик забрал у него из рук пустующую бесполезно кружку, подставил ее под кран, к счастью левый, оделив негодующего инженера новой порцией темного крепкого пива, — отменный английский портер, между прочим.
— А с такой стати. Живут себе люди и живут. Здесь, у нас; и у вас, там. Помирают, естественно, и рождаются. Кабы не рождались, к чему тогда Смерть? Мне без жизни нельзя, пропаду. Получается: диалектический дуализм. Впрочем, сие есть лирическое отступление. — Костик хмыкнул, подумал немного, после подал инженеру в корзинке сушеных баранок, густо обсыпанных крупной солью. — Закусывайте без стеснения… О чем бишь я?
— О диалектическом дуализме. Чем больше жизни, тем больше смерти. К вашей выгоде, как я понимаю, — жадно ухватив соблазнительную верхнюю сушку, произнес Яромир.
— Бог с ним, с дуализмом, хотя и он важен. Что же касается народного героя Иванушки-дурачка, то вы, несомненно, таковым являетесь по существу. — Корчмарь заговорщицки прищурил левый глаз. — Приходит однажды в город человек. Так себе, снулая рыбешка, ищет омут, где глубже и тише. Парень, в общем, неплохой…
— Только ссытся и глухой… Я понял мнение о себе, можете не продолжать на этот счет, тем более, вы правы, — откровенно признался Яромир, хрустя стеклянным тестом баранки, отчего речь его стала слегка неразборчивой.
— Я и говорю. Иван-дурак. Честный, хороший, но уж очень непоседливый. С инициативой. Но это бы полбеды. Да вот несчастье — дурак совсем. Впрочем, в сказках так и положено. И конечно, шило в одном месте покоя не дает — надо за чудом идти! Чудо как раз поблизости имеется. Вдобавок толкает его в бок умник, а по сути, еще больший дурак: сходи да сходи! — Корчмарь многозначительно посмотрел на инженера: — Вы понимаете, кого я имею в виду. Умник оттого, что вовремя смылся. Иванушка, тот, само собой, остался.