Наледь

Можаев Борис Андреевич

Катя была бледная, глаза ее горели и казались теперь совершенно черными. Михаил держался поодаль, старался не смотреть на нее, отшучивался:

– Ничего себе история с географией. Придется ночную оборону вести.

В зале осталось еще несколько монтажников. Ими распоряжался бригадир:

– Запереть дверь! А теперь парты сюда! Живо! Дверь забаррикадировать!

Из классной комнаты стали сносить к двери парты и громоздить их друг на друга. Работали молча, в томительном ожидании, что скоро придут. И они пришли. Сначала

по лестнице громыхали сапоги, потом сгруживались перед закрытой дверью, и слышно было тяжелое дыхание поднимавшихся людей. Наконец раздался громкий стук в дверь и голос Дербень-Калуги:

– Рябой, открывай!

Из зала никто не ответил.

– Послушай, бугор!
– примирительным тоном сказал Дербень-Калуга.
– Ты нам не нужен, и людей твоих мы не тронем. Выпусти этого щенка, я с ним посчитаюсь. И девчонку: проучить надо. Ну?

– Пеняй на себя. Навались, ребята!

В дверь начали ломиться; она глухо задрожала от сильных ударов, но выдержала напор.

– Ну-ка вниз за бревном, живо!
– кричал Дербень-Калуга.
– Да потяжелее принесите.

Бригадир отвел Михаила к окну.

– На улице никого не видно?

Михаил приоткрыл створку, посмотрел:

– Никого.

– Нужно бежать в клуб. Там сейчас народ. Позвать сюда... И кого-нибудь из начальства.

– Но ведь отсюда не спрыгнешь... Тут, слава богу...
– Михаил снова опасливо посмотрел в раскрытое окно.
– Метров двенадцать будет.

Бригадир сходил в классную комнату и принес моток электрошнура. Привязав один конец за радиатор, он бросил второй в окно:

– Спускайся!

– Господи благослови!
– Михаил криво усмехнулся и осторожно полез на подоконник.

Шнур показался ему слишком тонким. Он глубоко, до режущей боли впивался в руки. Михаил кряхтел, корчился и отталкивался от стенки коленями. Но его снова тянуло к стене, словно кто-то толкал его, хотел вдавить в эту шершавую, обдиравшую руки и лицо штукатурку. Наконец он почувствовал ногами землю, бросил шнур, огляделся - никого. Быстро отряхнул с пиджака белый известковый налет и побежал.

Недалеко от школы ему встретилась на дороге большая толпа. Впереди шли Синельников и комсорг Пятачков, быстрый круглолицый крепышок.

– Забродин, вы из школы?
– спрашивал он своим пронзительным тенорком. И вы допустили драку? Кто участник? Саменко? Безобразие! А еще член бюро...

– Саменко тут ни при чем, - пытался возразить Михаил.

– Молчите! Нам все известно.

– Пошли!
– сказал Синельников.
– Скорее, ребята!

Эти "ребята", молчаливые пожарники, держались кучно возле Синельникова, как телохранители. Толпа двинулась к школе, сохраняя свой особый порядок: впереди Синельников, за ним пять молодцов, Пятачков и Забродин, а уж потом все любители потешных зрелищ.

Дербень-Калуга со своими приятелями, выломав дверь, уже разбрасывали

парты, когда подоспела неожиданная помощь. Увидев перед собой хладнокровно приближавшегося Синельникова, он понял, что терять ему больше нечего.

– Ах, главный инженер!
– осклабился Дербень-Калуга.
– Давно не виделись... А поговорить есть о чем... Свет!
– вдруг рявкнул он и бросился к Синельникову.

Два пожарника, словно по команде, выдвинулись вперед и через мгновение сидели верхом на Дербень-Калуге.

– Тихо, милый, тихо, - ласково уговаривали они его, связывая.

Один из приятелей Дербень-Калуги, толстошеий, с медвежьим загорбком, побежал к выключателю, но там его встретил появившийся из зала рябой монтажник. Он поднес к его лицу увесистый кулак и сказал:

– Чуешь?

Синельников, кивнув на Дербень-Калугу, распорядился:

– В холодную его!
– Потом через пролом в дверях вошел в зал.

За ним двинулась вся толпа.

– Кто еще виновен?
– строго спросил Синельников, останавливаясь взглядом на Семене.

У Семена опух разбитый нос, на верхней губе остались следы крови. Он зло смотрел на Синельникова и вдруг сказал с вызовом:

– Вы виноваты.

– Я?
– Синельников повернулся к комсоргу.
– Пятачков, этот парень, кажется, из вашего бюро?

– Да, к сожалению, - быстро подтвердил Пятачков.

– Я повторяю, что виновны вы.

– Что это значит?
– строго сказал Синельников.
– Может быть, вы поясните?

– Да, я поясню. У нас вместо клуба - барак. В прошлом году должны были построить клуб. Но где он? Нет клуба. А деньги, отпущенные на клуб, вы вложили в док. Вы план выполняете... А мы вынуждены подобные сборища проводить... По углам! В этой пыли, с драками...

– Послушайте, вы, любитель увеселений! Зачем вы сюда приехали? Город строить? Или для приятных развлечений? Вы знаете, что такое док? Это ремонтная станция кораблей. Это - тысячи рабочих!.. А вы хнычете, что вам танцевать негде. Забыли, чьи вы дети! Ваши отцы с ножовками и топорами города строили. Пайки хлеба, как мыло, нитками резали. Создали для вас, вручили вам лучшую в мире технику...
– Синельников прервал свою речь, махнув рукой...
– О чем тут говорить.

– Мне очень жаль, что этот парень из вашего бюро, - сказал он Пятачкову иным тоном.

– Обычная философия виноватых, - снисходительно заметил Пятачков.
– Я займусь. Саменко!
– крикнул он вслед уходившему Семену.
– Мне поговорить с тобой нужно.

– Не о чем.

Семен быстро спускался по лестнице и вдруг услышал за спиной характерные щелчки высоких каблуков.

– Что ты за мной бегаешь!
– сердито обернулся он к Лизе.
– Что я тебе, нянька-воспитательница?

– Сеня, не надо так, - ее пухлые губы жалко задергались, в глазах появились слезы.