Нам подниматься первыми
Шрифт:
Кончились летние каникулы. Начались занятия.
Но в станицу ворвались фашисты.
В тот день Юра пришел, домой из школы очень рано.
— Что случилось, сынок? — тревожно спросила мать.
— Немцы вошли. Теперь нам, мама, в школе делать нечего, — ответил Юра. И необычайно сурово было его лицо.
А потом спохватился:
— Мам, я пошел к товарищам!
— Поосторожней бы ты, сынок…
О чем совещалась ребята, сидя на чердаке, она не знала. Да и не находила нужным вмешиваться в дела сына, была уверена, что
Никто в станице не знал, что замыслили ребята.
Зато через неделю серьезно забеспокоились фашисты.
Понадобилось связаться по телефону с Майкопом. Майкоп не отвечал. Что такое? Телефонист что-то беспомощно лепетал в оправдание. Разбирал и собирал аппарат, проверял вводы и соединения, но телефон по-прежнему молчал.
Наконец догадались проверить линию. За станицей провод был обрезан…
Семь километров отличного провода, которые принесли мальчишки в партизанский отряд, были очень нужны партизанам.
Стали Юра Сазонов и его друзья партизанскими разведчиками. Они вели наблюдения за передвижением немецких войск, за полицией. А вечерами Юра подходил в лесу к одному раскидистому дубу. В его дупле оставлял сведения, которые успел собрать за день.
А попозже к дубу подходил партизанский связной и все собранное доставлял в отряд. Благодаря этому народные мстители всегда знали, что делается в станице.
Как-то вечером к Сазоновым зашел полицейский. Тяжелым взглядом скользнул по комнате и сказал матери Юры:
— Последи за своим сыном. Он куда-то ходит ночью.
Уверяла Зинаида Степановна, что это неправда, что Юра все время ночует дома. Не поверил. Усмехнулся:
— Ну, смотри, я предупредил.
Когда Юра пришел в дом, мать сказала ему:
— Будь осторожен, сынок…
— Ничего, он меня не поймает, — уверял сын.
А когда темной ночью расклеивал листовки, почудилось ему что какая-то неясная тень мелькнула рядом.
Утром мать приготовила такой хороший борщ, просто нельзя было оторваться! С улыбкой смотрела она на сына, как он с жадностью ел борщ. Проголодался сильно. В темно-синей рубашке, светловолосый, голубоглазый, он был таким хорошеньким, что мать невольно залюбовалась сыном.
В дверь неожиданно постучали. Тяжелые кованые сапоги нетерпеливо топтались на крыльце.
Прижала мать руки к сердцу. Не может быть! За ним? Не открывать!
— Открой, мама! — твердо сказал Юра. Только чуть побледнел.
Полицейские и фашисты заполнили маленькую комнату.
— Что, мамаша, ночевал твой сын сегодня ночью дома? Опять будешь врать?
Больше Зинаида Степановна сына не видела. Его допрашивали, избивали. Хотели узнать о партизанах. Но ничего не добились.
Октябрьским днем 1942 года Юру и его друга вывели за станицу. Поставили у обрыва над Белой.
Крутизна такая, что голова кружится, если посмотреть вниз.
Шепнул Юра:
— Держись, Токарев!
— Держусь, Сазонов, — слабо улыбнулся
Грянул залп над горами.
Белела и пенилась река. Она приближалась с каждой секундой. Мягко приняла в свои быстрые воды двух ребят и бережно понесла и помчала их вперед и вперед…
Встреча вторая с Витей Новицким
Я этого, наверно, никогда не забуду.
Тоненький тополек-подросток прильнул к теплой материнской щеке. Она плакала беззвучно, горько, эта худощавая женщина в темной кофте. Седые волосы выбивались из-под синей ситцевой косынки. Руки, прижатые к глазам, были морщинисты и усталы. Спина тихо вздрагивала.
Под толщей коричневой каменистой земли лежал вот здесь ее сын. Возле этих двух акаций она хоронила его своими руками. А теперь приехала в Новороссийск издалека, чтобы проведать сына. Столько лет не была. А на сердце будто камень: не побывала, не посмотрела… После той темной сентябрьской ночи сорок второго, когда жители попрятались по подвалам, когда стучали по булыжной мостовой кованые сапоги и звучала чужая речь.
Приказ был категоричен:
— Не хоронить маленького большевика!
Он им здорово насолил, этот большевик пятнадцати лет… Уткнувшись лицом в землю, лежал он у края свежей воронки. Темнела справа башня, старинная, трехэтажная. Здесь жили Новицкие до войны Мария Петровна, Михаил Александрович и дети — Нина, Слава, самый старший — Витя…
Не ведала, не гадала Мария Петровна, что выберется тогда Витя из подвала, где сидела она с детьми, прячась от бомбежки.
Два часа задерживал он роту фашистов… И, разъяренные, пробрались они в башню, откуда стрелял Витя, облили его спиртом, подожгли и выбросили вниз…
Мария Петровна стояла молча, и я не смел ей мешать. Она наконец отпустила деревцо и тяжелыми, неверными шагами пошла по Октябрьской площади.
Я тихонько двинулся вслед, вспоминая все, что знал о ее сыне, о чем рассказали друзья — теперь солидные и пожилые люди.
Витя не знал ни родного отца, ни родной матери. В кубанской станице жили Новицкие. Как-то ночью проснулись от детского плача. На крыльце в ворохе одеял и пеленок лежал мальчишечка. Увидел склонившихся людей, весело и заливисто засмеялся, потянулся пухлыми ручонками.
Так и прижился светлоголовый мальчуган с чуть раскосыми глазами в доме Новицких.
Вскоре они переехали в Новороссийск.
Осенью тридцать седьмого Витю усыновили. Пора было идти в школу, требовались документы. Написали год рождения — 1930-й. Может, тогда и ошиблись. Выглядел он года на два-три старше. День рождения отмечали 9 сентября.
Весной 1938-го им дали квартиру в старинной башне на Октябрьской площади.
Отец работал в управлении морского порта. Витя часто ходил к нему. На рынке тельняшку купили. Ничего, что великовата размером. Перешить недолго.