Напиши мне

Генри Ким

Бывало, мы просыпались не так поздно, и тогда шли в супермаркет воровать одежду. Набирали кучу вещей и в примерочной, выжигали лазером вкроенные штрихкоды, натягивали поверх свою одежду и уходили. Уйти нужно было, прежде чем кто-либо почуял запах тления. Каждый раз мы страшно волновались, но всё всегда проходило гладко. Мы ни разу не попались. Разумеется, каждый раз мы ходили в новый магазин, и со временем стали действовать, как профессионалы. После очередного удачного ограбления мы возвращались ко мне, где торжественно снимали друг с друга украденное.

Все ворованные вещи мы скидывали в кучу, и почти никогда не надевали. Мы воровали, как правило, дорогую одежду

«на выход», которую нужно было стирать и гладить по особой технике. «Выходов» было немного, поэтому постепенно кучка росла в размерах. Вообще-то, в моей квартире не так много места, и раньше на месте кучи стоял фикус. Когда я перестал за ним ухаживать, и стал использовать как пепельницу, пришлось выбросить завядшее растение с прожженными сигаретой листьями.

Наши с Ивой отношения были лёгкими и небьющимися. И также легко, словно воздушный шар, они улетучились. Ей просто стало скучно.

– Извини, но ничего не получится, это было только увлечение.

– Ты изменяешь мне?

– Нет, но буду, если останусь. Но ты не расстраивайся. Нужно жить дальше, понимаешь? Мы уже слишком надоели друг другу, и это может наскучить.

Такой разговор у нас был. Скорее монолог, ведь я почти ничего не говорил. Баскетбольный мяч счастья в руках оказался теннисным, когда съёжилось моё раздутое самомнение. Я упал духом.

Конечно, я пытался вернуть её. Постоянно названивал, унижался, оставлял записки под дверью, но безрезультатно. В последний раз я увиделся с ней в одном баре – узнал, что она будет там – хотел кое-что спросить. В самом красивом, что я видел на ней, платье, на каблуках, она танцевала что-то очень похожее на приватный танец, перед полукругом мужчин, развалившихся на диванах в VIP-ложе. Косметика покрывала всё лицо Ивы, и я не сразу узнал её. Подозвав её к себе, я отстранённо облокотился на стеклянный балкон. Она неохотно подошла.

– Чего тебе?

– Я хотел спросить, что делать с твоими вещами. Все наворованные ты оставляла у меня. Не хочешь зайти за ними? Мы могли бы чего-нибудь выпить.

– Нет, - отрезала она, наверняка, из-за нежелания появляться у меня, - можешь их выбросить. Или оставить себе, я знаю, мужчинам это нравится. Мне из них мало что нравится, да и такая одежда недолго носится – её сразу снимают.

Иветта улыбнулась, и в ужасно громкой музыке я отчётливо услышал звук удаляющихся каблуков. Парни скучали, свистом и покрикиваниями подзывали к себе. Не досмотрев приватный танец, я ушёл из её жизни.

Воспоминания об Иветте занимали довольно много времени. Я не желал её вернуть, просто думал о ней. Просто анализировал своё поведение тогда. Иветта считала меня скучным. Нельзя было повторять тех же ошибок в будущем.

Может это и грубо, не звонить и не писать никому из некогда близких, но оттого, что я связывался с ними, было только хуже. Появлялось отвращение к себе, Женщина в Зелёном, или даже злоба, Женщина в Чёрном. Конечно, плохо, терять дорогих людей, но хуже – когда виноват в этом сам. И самое гадкое – возвращаться к тем, кто уже разлюбил твои потуги быть первым.

В планах у меня было завести девушку или хотя бы домашнее животное, но найти что-то милое и доброе среди извращенцев и лентяев Соцсети было не так просто. Звук опять запаздывал за светом, и это раздражало даже в таких нежелательных знакомствах. Я мог видеть чьё-нибудь жирное прыщавое лицо, и как его губы не попадали в такт словам. От этого складывалось впечатление, что он корчит мне рожи.

Каждый третий день в Соцсети был «по интересам»: Соцсеть отбирала представителей только противоположного

пола для любого посетителя при условии, что два предыдущих он присутствовал в приложении более двух часов. Уловка организаторов, если учитывать, что за день жизни, ты платишь тремя. Обычный шанс встретить девушку среди «мужчин» равнялся где-то один к двадцати. Вчера мне невероятно везло в карты: подряд выпали четыре дамы, но, соответственно, в любви удача меня покинула.

Зазвонил телефон. Мама. Мы говорили по телефону раз в неделю. Прошлую неделю я пропустил, поэтому и сейчас брать трубку не хотелось. Вместо разговора я занялся заброшенными делами: подкрутил шурупы на табуретках и наточил ножи. На столе стояли новые, нераспечатанные тарелки. Вымыв, я поставил их в навесной шкаф. Смотрелось не так уж и плохо. Чтобы не бросать взгляды на телефон, я стал убираться.

В доме было чисто, но меня это не смущало: я вновь убрал в комнате и кухне – подмёл полы, переставил немногочисленные вещи местами, проветрил помещения и вытер пыль. Вся уборка заняла ужасно мало времени. Ощущение растерянности задавило тонной свободы.

Очень хотелось есть, но мне хотелось всё сделать правильно.

– Алло, мам, привет, - начал я с неохотой.

– Здравствуй, сынок. Ну, рассказывай, как дела? Не познакомился ещё ни с кем?

Острая боль привычного осуждения накатывала камнем извне и камнем изнутри – из памяти – желая прижать маленького меня с двух сторон. Мягкой стороной ладони я потёр висок. Через несколько секунд отпустило, и я продолжал слушать без искривлённого лица.

Мы говорили около часа. Сначала я чувствовал натянутость разговора, но «обменявшись любезностями», мы зацепились за души друг друга. Я не обманывал, не юлил, не оправдывался, и ей это нравилось. Это нравилось любой женщине любого возраста. Деньги у меня были и это её успокаивало. Это всё, что я мог рассказать, поэтому говорила, в основном, мама, а я участливо задавал вопросы. Ей очень нравилось, когда давали высказаться, проникаясь её проблемами и заботами. Это вообще нравится всем людям, независимо от возраста и пола. Главное – не давать им советов, и тогда они твои. И наоборот: если хочешь избавиться от кого-то – дай ему совет.

Она говорила об изменениях на работе, о плохих и хороших (люди всегда сначала говорят о плохих, наверное, считают их куда более важными) событиях в семье, о круге друзей, коллег, о здоровье, воспоминаниях и новостях, о вещах, которые меня никогда не интересовали, но из маминых уст я слушал их с неподдельным интересом, обсуждал с положительным рвением и весёлостью. По окончании разговора я словно насытился. Сегодня я смеялся, радовался, злословил, скучал и грустил. Положив на стол телефон, я упал на кровать, улыбнулся во всю ширину рта и заплакал. Я живой, Господи, я живой!

Глава четвёртая

Подбросив голову с компьютерного кресла в привычное положение, я, буквально, подобрал слюни. В момент, в половину момента, меня зверски охватил голод, так нежно убаюкиваемый в этом прекрасном сне, сне – воспоминании о прелестных временах, когда мне было чем и с кем заняться; голод, давящий нутро изнутри, комкающий самочувствие в остатки недоеденных чувств, в полуфабрикаты памяти, отчуждающий моё я от всего хорошего в человеческой душе; голод, заставляющий переваривать собственные органы в отсутствие другой пищи. Голод теплоты, голод любви и ласки.