Наранья
Шрифт:
С тремя такими колдуньями вполне можно было выиграть целую войну. Теперь Рауль понимал, как Хуэскар снял осаду и отбросил врага от стен.
— Ба! — воскликнул Хосе, привлекая к себе внимание. — Ба!
Он, вытянув руку, показывал на рощу, где находились стрелки мятежников. Там занималось грандиозное пламя, и уцелевшие люди в панике бежали прочь.
— Не спать! Мушкетеров сюда! Быстро! Быстро!
Воины Рауля дали залп. Отец Даниэль ловко защелкнул на колдунье ошейник.
Альмадена, вторую неделю мучимая жарой и застывшая в ожидании
Алехандро сидел на окне, меланхолично наигрывая какую-то грустную баксанскую мелодию. Рядом с ним стояла пузатая бутылка «Коммандарии». Он единственный, кто не присоединился к общей пирушке, проходящей во дворе небольшого зажиточного дома в центре приграничного городка. Среди воинов не чувствовалось никакого веселья. Негромкие разговоры, стук стаканов, чпоканье пробок. Люди, пережившие еще одно сражение, в очередной раз вырвались из цепких рук смерти и теперь медленно напивались.
Муреньо, после гибели Фернандо повышенный Раулем до капрала, в какой-то момент заплакал, растирая слезы по загорелым щекам и сожалея о гибели брата по оружию. Его кое-как успокоили, сунули красного вина, и, опустошив бутылку «Азоллы», новый капрал уснул. Игнасио, Пабло и Мигель тихо спорили, окажутся ли они теперь в аду, раз воспользовались помощью нечестивой. Каждый довод заканчивался глотком вина, и каждый раз они приходили к совершенно противоположному мнению, что еще сильнее запутываю и без того сложный, приправленный смачными ругательствами теологический спор. Несколько человек, устав за прошедший день, спали во дворе, прямо на скамьях.
Рауль сидел вместе со всеми в мрачном и опустошенном состоянии духа. Он был рад, что все закончилось и стало можно снять кирасу. Дорожная пыль нашла маленькие щелочки в броне, забралась под них и, смешавшись с потом, превратилась в грязь. От нее пришлось страдать всю оставшуюся дорогу.
В какой-то момент он встал из-за стола, пригнул голову, чтобы не задеть низкие ветви апельсинового дерева, и вышел на улицу, где нос к носу столкнулся с Ховельяносом.
— Как дела у Лопеса?
— Будет жить, сеньор. Во всяком случае, ему повезло больше, чем бедняге Хавьеру и тем, кого мы сегодня потеряли.
Лицо у высокого, упитанного лекаря было уставшим и все еще ошеломленным. Он, как и все, был потрясен прошедшим днем.
— Ступай. Отдохни. Ты сегодня хорошо поработал. Все мы хорошо поработали.
Капитан прошел мимо, но Ховельянос его окликнул:
— Командир!
— Да?
— Надеюсь, я не позволил себе слишком многого… — Лекарь помялся. — Я сказал часовым, что вы приказали выпустить женщину из клетки и приковать у сарая. И накормить как следует.
— Что отец Даниэль?
— Он пытался возражать, но не слишком активно, сеньор. А потом и вовсе махнул рукой. Кажется, он надломлен.
Рауль сомневался, что такие слова можно применить к инквизитору, но не стал возражать.
— Я виноват, сеньор?
— Не думаю, Ховельянос. Ты сделал то, что я только собирался.
— Хорошо.
— Один вопрос — почему?
Лекарь подошел ближе, задумчиво погладил бороду:
— Из
Капитан кивнул, показывая, что не собирается никому что бы то ни было рассказывать.
— Все говорят, она здорово нам помогла. И это так, сеньор. Сегодня она спасла наши шкуры. Клянусь Спасителем, миска горячей еды — небольшая плата за наши жизни! Ей слишком недолго осталось, чтобы… — Он запнулся.
— Я тебя понимаю. Ступай.
— Доброй ночи, сеньор, — вздохнул Ховельянос.
— Доброй ночи.
Ссутулившись, лекарь пошел туда, где бренчала гитара.
Рауль проводил его взглядом и неспешно направился к конюшне.
Альмадена — приграничный город. У нее имелся свой гарнизон, и отряду не было нужды расставлять собственных часовых. Двое алебардщиков из льедских наемников оторвались от игры в кости, узнали командира прибывшего отряда и кивнули ему, как старому знакомому.
— Мы накормить вашу еретичку, как вы велеть, сеньор, — сказал один из них, заросший по глаза густой кудрявой бородою. — Что-нибудь еще надо сделать?
— Нет. Я поговорю с ней.
— Как вам угодно, сеньор, — пожал плечами бородач и взялся за игральный стаканчик.
Женщина сидела на чистой соломе, под фонарем, за ногу прикованная цепью к стене, словно собака. Ребристый ошейник тускло мерцал, отблески пламени плясали на лице, делая его черты еще более резкими.
— Сеньор?
Он остановился перед ней, заложил руки за спину, покачался на носках, хмуря лоб, и внезапно спросил:
— Ведь у тебя был шанс. Почему ты не убежала тогда? Твоя магия уничтожила мятежников, я сомневаюсь, что мы смогли бы остановить тебя. Почему ты все еще здесь?
Она долго-долго молчала. Затем улыбнулась:
— Я не считала себя вправе так поступить. Спаситель прислал мне испытание, и я должна пройти по этой дороге до конца.
— Спаситель?
Женщина устало прикрыла глаза:
— Хуэскар очень набожный город, сеньор. В моей семье все были истинными верующими. И меня воспитали такой же. Сколько я себя помню — стараюсь жить по Его заветам. Верю в Него и не сомневаюсь, что Он не оставит меня и поможет мне. Это очень просто, сеньор, верить.
— Не сомневаюсь, — сухо отозвался он. — Но как вера в Спасителя может уживаться с даром от Искусителя?
— Церковь говорит, что дар Искусителя — это грех. Я живу с ним всю свою жизнь. И применяю его только для того, чтобы творить добро, как учит нас Спаситель. Магия для этого вполне годится, хоть это и не нравится отцам-дознавателям. Мое испытание продолжалось долгих сорок лет, и теперь оно наконец-то подходит к концу. Того, что уготовано Спасителем, нельзя избежать, сеньор.
— Ты и твои убеждения сгорите на костре.
— Думаете, я этого не знаю, сеньор? — Она пошевелилась, и цепь тихо лязгнула.