Нас там нет

Бау Лариса

Равшан боялся, что мама умрет, ведь у нее была «асма», она даже дышала в специальный пузырек. Ей, наверно, было вредно так надрываться ночами, но, когда он пожаловался своей бабушке, она его стукнула и велела заткнуться навсегда.

Больше всех про ночные пихания у нас знала Лилька. Ее мама была доктором в «рыдоме», большом зеленом здании, откуда приносили детей.

Лилькина мама, большая, громкая, усатая женщина с мужскими руками, была нашей дворовой королевой: она готова была отвечать на все вопросы, снять босоножки и бегать

с нами по двору, она знала считалочки и дурацкие песни, ей не стыдно было орать с нами:

Идет, идет по крыше воробей, несет, несет бутылочку соплей.

Ну, это я отвлеклась.

В общем, Лилькина мама сказала, что во время этой возни папа передает маме семечко, из которого потом в животе заводятся дети, как арбузы, растут и вылезают сами, когда дозреют.

Борины родители пихались не зря: у него уже были два брата и сестра. Он каждый раз гордо сообщал: сегодня ночью возились! Ждите, мол, кого-нибудь. Повезло же Борьке, дома у него шумно, весело. Ихняя бабушка всегда угостит сухариком, когда к ним придешь. Моя бабушка со швейной машинкой к ним ходила: они вместе из старого перешивают, а мы возимся на одеяле с малышней.

У Иры родители толкались часто, но братьев и сестер не прибавлялось. Впрочем, она не печалилась, у нее было много кукол.

В общем, мы призадумались, но все равно оставалось много непонятного.

А почему в темноте? Как они видят семечко и не теряют?

А где папа его берет? А мама его ест или что?

А Боря говорил, что все это фигня, семечко передать раз-два, тихо и сразу, а тут вон как сопят и потеют.

Ира не верила совсем: уж кто бы говорил про семечко, у самой Лильки никого нету, ни братьев, ни сестер, только пара кукол, медведь и Буратино.

Мне было нечего сказать, да меня и не спрашивал никто.

Но, размышляя, я поняла, что все не так просто. Вот тут, видимо, и есть Бог. Он семечко дает.

Если хочет, правильное семечко: вон Таня какая красивая растет, с шелковыми волосами.

Или неправильное, как у родителей Янулы: ее брат был уже усатый и большой, но не научился ходить, ползает скрюченно и орет басом с балкона. Видимо, именно тут и надо Бога бояться.

А какое право он имеет, этот Бог, так вот семечки раздавать, за что?

Дедушка всегда говорит, что Бога нет, кто тогда это семечко Янулиным родителям подсунул?

Как хорошо, что мои бабушка с дедушкой у него никаких семечек не берут.

* * *

Как моя бабушка в нежном возрасте узнала про секс?

Ее гувернантка сказала приблизительно следующее: когда наступит твой черед, ты выйдешь замуж. Ты пойдешь со своим новым мужем в кровать, и там с тобой произойдут неожиданные вещи.

— Какие?

— А вот когда произойдут, тогда и узнаешь.

Это единственный раз, когда моя бабушка

говорила со мной про секс. Интересно, что она думала, откуда я узнаю?

В подвале

Вообще-то я не всегда жила в этом большом волшебном доме. В раннем детстве я жила в подвале. Теперь в этой комнате КПЗ, а в доме вообще отделение милиции. Ну вот представьте себе, что вы кот, даже котенок, чтоб еще жальче было. И вам надо жить в темной тесноте слов. Среди слов керогаз, щи, подвиньтеся-гражданочка, закрой глазки. Даже закрыть глазки не поможет. Ну хорошо, посидит этот котенок у бабушки на коленках, но не все время же сидеть?

Там была длинная лестница на улицу, а потом еще длинная лестница вверх на общую для слонов кухню, но я там никогда не была. Хватило с меня улицы. В комнате можно было сидеть под столом и рисовать на стене — карандашом, а потом раскрасить бабушкиной помадой. Бабушкина подружка говорила, что советская помада воняет собачьим салом. Я не застала те времена, когда помада пахла иначе. Хотя, в общем, ничего особенного. Суп, в котором есть потроха, так же пахнет.

Можно было залезть на подоконник, где счастливым занятием было рассматривать ноги проходящих.

Особенно интриговали меня одни сапоги с плащом, синим, прорезиненным (но это слово удалось мне сильно позже). Страшные были сапоги, шли неотвратимо. Что там выше было? Дракон, наверно, или Гитлер какой.

Как-то я бабушку спросила, а она ласково так сказала, что это наш милиционер, милейший дядька, армянин и очень высок ростом.

Кто такие «милицанеры», я уже знала, они бегали, свистели в свисток, к ним обращались, когда сами не знали что делать.

Но во дворе считалось, что их надо бояться, ну я и боялась. Я боялась бы их и без обстоятельств.

Все-таки спокойнее, если человека в лицо видишь, а не в сапоги.

Что касается «армянина», то это слово я сначала и не поняла. Конечно, следующим вопросом было, кто такие «армянины»?

Бабушке трудно было это объяснить.

— Ну, у них есть свой язык, они едят голубцы в виноградных листьях.

Насчет языка я не согласилась. Сапоги, слышала я как-то, разговаривали над нашим окном на русском языке. А голубцы меня заинтриговали. И, гуляя на бульваре, я спрашивала чужих взрослых: а вы голубцы во что заворачиваете?

Если отвечали, что в виноградные листья, тут я ликовала:

— А, так вы армянин!

— Ах, какая умная девочка! Политически грамотная и столько знает!

Но если не армянин, и не голубцы:

— Она у вас что, больная, да? На голову, да?

Я долго считала, что национальности различаются по еде.

Потом, уже далеко, нашлось много людей, которые пытались убедить меня в другом: что одни величн'eе других, добродетельн'eе, милосердн'eе, историчн'eе, зловредн'eе, жадн'eе, ну и вообще лучш'eе-худш'eе толпой, стадом.