Нас там нет
Шрифт:
— На что копить будем?
— Сначала накопим, а потом решим, на что!
— А тогда как мы узнаем, что уже накопили? Ну вот если помаду купить в галантерее, то за неделю можно накопить, а если на самолет, то никогда!
— Зачем тебе на самолет, еще скажи на ракету!
— Дуры вы, на ракету бесплатно пускают, если ты готов, — вмешался Борька.
— Как бесплатно? А на билет? Это же надо в Москву ехать, чтоб тебя потом бесплатно взяли?
— Так не надо в Москву. Ты здесь соверши подвиг какой-нибудь,
— Ну каком таком? Каком таком, ну скажи?
— Ну в подвиге!
— А ведь подвиг — это когда жизнь отдал уже, как Александр Матросов или летчик Гастелли?
— Дура ты, Лариска, это ж на войне, а в мирной жизни необязательно умирать. И вообще, Гастелло, а не Гастелли.
— А просто учиться на пятерки нельзя? Даже чтоб по физкультуре? — задумалась Берта.
— Тебя точно не возьмут, ты жирная! И Лариску не возьмут, она длинная и спотыкается. И Лильку не возьмут, потому что она визжит. Туда только мужчин берут.
— Конечно, тебя, Боречка, ждут, и Витька, братца твоего сопливого!
— А пошел ты ваще, не надо нам твоей ракеты. Мы на мороженцо накопим, а тебе фиг дадим. Вот у нас уже тридцать копеек есть.
— А у меня пятнадцать, — заискивающе смирился Борька, — айда в ларек!
Берта, Лилька и я сидели на остановке и завистливо обсуждали наряды женского населения.
Выходящие с пятого троллейбуса были одеты лучше, чем с четвертого, а двадцатьпервоавтобусные — еще лучше.
Потому что четвертый шел в старый город — одни узбечки в калошах, фу. Пятый шел на вокзал через культурные места — костюмчики с брошками, а двадцать первый — через мединститут, докторши одевались ой-ой-ой как. Им ведь целый день в халате, так хоть потом покрасоваться.
Я за это любила Лилькину маму, детородного доктора тетю Римму, — она одевалась ярко. Это чтоб, если кровью обрызгаешься через халат, не видно было. Моя бабушка ей советовала платье снимать, а халат надевать на комбинацию, не ехать же в автобусе в кровавых пятнах, что люди подумают. И негигиенично — это у моей бабушки было главное (из-за этого шелковые трусы с жесткими кружевами осуждались — негигиенично).
Лилькина мама клялась-божилась, что в следующий раз так и поступит, но забывала.
Ее яркие платья были и в пятнах, и прожженные папиросками, и вообще нестираные и мятые, но все равно она была дамочка хоть куда, нарядная и с красной помадой. На нее все заглядывались.
Валя Мухамедовна — оперная дирижерша — тоже одевалась занятно. На ней были габардиновые пиджаки с шелковыми букетами на груди. Она была помешана на цветах после лагерей — у нее везде букеты стояли. А после оперы так вообще — ведрами цветы приносили.
Евдокия Дмитриевна, училка, носила
Вот детский доктор Басова одевалась скверно, иногда в белом халате со слушалкой на шее по улицам ходила. У нее был шрам на руке — от номера в иностранном лагере, поэтому она всегда с рукавами была, даже в жару. У нее и подол оторванный бывал, и дырки на чулках. И платья ужасные, как из помойки.
— Из помойки?
— Где это такие помойки, чтоб порыться и платья найти?
— Надо порыскать за Саларом.
Мы отправились на Салар — вонючую быструю речку, полную крыс, заразы и опасностей. Почему мы решили, что там обитают помойные платья? Где? Но Берта уверенно вела всех к старому летнему кинотеатру, общежитию, и, наконец, мы нашли большую помойку. Среди арбузных корок и ящиков валялся кусок черной пластмассы — мы взяли его для Яши-маленького, ему мой дедушка щит выпилит. Дальше обнаружились какие-то тряпки, но даже изначально они не были платьями, ими, наверно, вытирали что-нить ужасно масляное на экскаваторном заводе. Потом мы нашли рваные носки, железки, кусочек свинца и проволочки.
Цветные проволочки! Ага! Это ценно.
— Мы обменяем их на браслеты и шарфы!
— У кого? Кто, имеющий шарф, обменяет его на проволочки?
— Танька, она дурочка, обменяет.
— Но у Таньки и шарфов-то нет.
— А мама ее на что? У ней, как ихний папа убрался, каждый день то шарфики, то бусики.
Танька обменяла нам проволочки на материн капроновый черный чулок со швом, его было приятно гладить, щупать и любоваться его прозрачностью на просвет.
А если умело обмотать вокруг шеи или даже головы, так вообще романтично. Как на картинах знаменитого художника Гойи. Так что мы правильно стремились.
Как-то после уроков Лилька встретила меня в подъезде:
— Пошли к Берте, она дома валяется, и у нее пи*дец, а не жизнь, — цитировала свою маму Лилька, — теперь она может забеременеть!
— Как это? Зачем? — зашипела я, шебурша в голове бесполезные уже цитатки из Гегеля. У меня вообще увядание Гегеля началось от невозможности применить его в строящем коммунизм окружении.
А замена вспомогательных истин пока еще не поступила.
— Не зачем, а может, ну если того, ну трахнется и случайно залетит.
Как залетит? «Трахнется» у меня бывало неоднократно, я была длинная, неуклюжая, падала, натыкалась на мебель и столбы, вечно в синяках. Это понятно. А как Берта залетит, она же толстая, не взлетит даже.
— Ты, как всегда, дура из-за своей бабушки! — Лилька подбоченилась и начала опять про пи*дец: — У Берты менструация, — выговорила она старательно.