Наш Декамерон

Радзинский Эдвард Станиславович

–  Давным-давно я дал тебе прочесть ту книгу. Там было написано:

"Светает. Ты стоишь на берегу реки. Прекрасный город видится тебе в рассветном сумраке на другом берегу. Но долог, ох, как долог путь туда, может,

всю жизнь надо идти. И нет перевозчика-водогребщика, самому добираться надо. И вот уже закат, - а ты по-прежнему все стоишь на берегу, ощущая невыразимую тоску… и по-прежнему не двигаешься… О, попроси, попроси Его - пусть поможет бедной измученной душе!.. Смирение и упование - разве понимал ты это, когда гордился молодостью, силой, трудами своими… И все вмиг пролетело - и нет веры в труды, и нет молодости и силы…"

Смирение и упование… Смирение и упование… Да, да! Как же я раньше?.. Я лежал в траве. День догорал. За деревьями блестела река в заходящем солнце. Солнце опускалось за вершины сияющих розовых сосен, и таинственная синева пришла на небо… Я смотрел, как у моего лица ползла по травинке божья коровка… медленно вверх, обнимая травинку. Солнце зашло за лес - и облака горели холодным золотом. И свет неба был… о Боже, как сжалось сердце от сладостной красоты. И тогда в мире наступила тишина. Ах, какая невыразимая, трепетная тишина была всюду! И вдруг я ясно почувствовал

чье-то присутствие. И восторг, ликующий, невыносимый восторг заполнил все мое существо. И купол небес распахнулся… и впустил меня. Задыхаясь, плача от невыразимого счастья, я лежал на земле, но я был - всюду. Я плыл в синеве. Я ощущал такую красоту… и ширь - без предела. Я видел горы, снег на горах, я видел леса, равнины, толпы людей, города… И все это ликующе летело сквозь меня… или я летел сквозь все это, уже ощущая чьи-то ласковые теплые ладони… Они готовились принять меня… Любовь, любовь… смирение и упование… Все остальное ошибка, суета - все мои труды и все дни. Господи, как же болит печень, пропитая печень… болитболитболитболитболит".

* * *

Конверт с рукописью "Наш Декамерон. Полные и краткие тексты"* и адресом "Евгению Евгеньевичу Ч.
– в собственные руки в 2000 год", а также пожелтевший листок, озаглавленный "Попытка романа", были найдены на его письменном столе.

Случилось это на следующий день после того, как глубокой ночью его раздавил автофургон "Хлеб", свернувший на скорости в темный московский переулок.